Шрифт:
– Ладно, ладно, не сердись, - улыбается сконфуженная Настя.
Да и все сконфузились.
Алексею хочется расцеловать рыжего. Такой он лохматый, приятный, свой...
По селам, по деревням ехал обоз. Впереди на пяти подводах сидели голосистые девки, гармонисты, балалаечники. Настя, Паша, Катерина и Анютка пели звонче всех.
Алексей растягивал гармонь.
*
Не прошло недели после красного обоза, как снова примчался на тряской двухколесной таратайке рыжий Сорокопудов.
– Братцы мои! Я снова за хлебом. Дело-то какое! Оказывается, в нашем округе правый уклон практику проделал. Указали уменьшенные контрольные цифры. Вдвое, втрое! Выясняется и большая площадь засева и больший урожай! Я проверял планы в уезде, так в вашей Жуковке скрыто от обложения не больше не меньше как сотенки десятин! Неудобью, пустошью числилась! Показано было, что у вас по двенадцать сажен на едока в поле, а их пятнадцать. Я это дело разберу!
Анютка подошла к нему и попросила взять ее в помощницы.
– Идет. Записывать будешь. Писать умеешь?
– Умею.
– А стрелять умеешь?
– Плохо...
– Пойдем, научу... А то как бы нам где-нибудь по темечку обухом не стукнули.
Анюткино воинственное сердце ликовало. Они пошли к оврагу. Сорокопудов взял газету, сложил вчетверо и красным карандашом нарисовал сердце.
– Ну, давай палить!
– Он вынул маузер.
– Учись.
Звонкая пуля жадно влепилась в сердце.
Анютка уцепила револьвер. Длинный нос его никак не хотел глядеть прямо, клонился в землю.
– Не годишься ты для маузера, - сокрушенно заключил рыжий, - отстрелишь себе большой палец ноги.
Рука Анютки не подошла и к нагану. Тогда Сорокопудов полез за голенище, вынул браунинг второй номер. Анютка выстрелила. Пуля зарылась в траву. Рыжий совсем опечалился и полез в боковой карман кожаной куртки. Маленький браунинг совсем был незаметен в его широкой руке.
– Ну, уж если этот не по тебе, тогда ты в помощники не годишься.
Анютка целилась со всем вниманием. Выстрел попал в цель - левый край сердца дрогнул от пули. Сорокопудов пришел в восторг, и Анютка для его радости повторила несколько раз свою удачу. Все сердце было расстреляно.
– А в человека все равно не попадешь.
– Почему?
– задорно тряхнула головой Анютка.
– Женская рука дрогнет.
– Становись - увидишь!
– Спасибо! Я ее научил - и она ж меня безработным хочет сделать? Ловка девка. Ну, однако, пойдем щупать куркулей.
– Кого?
– На Украине кулаков так зовут. Кур-куль. Кур-куль, зарыл куль. И не один куль!
– С веселой присказкой отправился Сорокопудов щупать кулаков.
– Зайдем к этому старичку: четверо ребят, безлошадный - это что-нибудь да стоит.
И они зашли к Чугунку.
– Здорово, старичок! Как поживаем?
– Небо коптим. Тебе не мешаем, - засуровился Чугунок, увидя Анютку.
– Бедно живешь, бедно.
– Как уж бог дает!
– Бог-то у тебя недалеко, через три двора.
– Это как же?
– Не знаешь? А Никишка Салин. Вот твой и бог. Сколько он от твоей земли-то тебе нынче хлеба дал?
– А какое твое дело?
– Законное. А ну-ка, садись, товарищ Валаева, записывай каждый его ответ, чтоб он сказки не рассказывал. Ты, я вижу, дед, сказочник?
– А чего ты ко мне пристал?
– Ты-то мне не нужен, мне до твоего бога добраться. Исполу убирает?
– Ну, исполу.
– Точно. Пиши: Никифор Салин убирает мне землю исполу.
– Зачем же писать? Брось, не пиши!
– Чугунок подскочил к Анютке.
– Папаша, не настраивайся. Мы учитываем боговы излишки, а ты здесь при чем?
– А кто мне на весну пахать будет? Вот здесь при чем!
– Спашем.
– А ты ручаешься?
– Головой, со всеми рыжими волосами.
– Ух ты, едовитый!
– отошел Чугунок.
– Урожай был, примерно, сам-шест, сам-сем, пудов семьдесят с десятины, а засеву у меня было три десятины...
– Откуда три?
– Пиши, пиши, товарищ Валаева.
– Откуда три, я тебя спрашиваю!
– Папаша, ты, я вижу, вор, жулик. Да-да. Украл у своего государства полдесятины, так и ладно?
– Это ты откуда?
– Ваш прежний председатель сознался.
– Я тут, ей-богу, не виноват, я, как все... Товарищ Сорокопудов, не пиши, не надо про это. Не пиши вором!
– Милый человек, это я к разговору. Этого не напишем. Так, значит, бог-то твой забрал у тебя сто пудиков хлебца... Это хорошо. Пиши, товарищ Валаева, пиши.