Но ведь кто-то убивает?..

Еще один, четвертый снимок лежал чуть сбоку. Именно его я показывал Станиславе. На черно-белой фотографии, обнявшись, стояли двое двенадцатилетних загорелых мальчишек. Оба в одинаковых белых майках и коротких, по колено, штанах на лямках. Фотография была небольшой, но лица мальчиков вполне можно было рассмотреть.

Тот, что стоял справа, был повыше и посветлее. Он улыбался прямо в объектив.

Кирилл Лебедев.

А слева – чуть нахмурившийся мальчик потемнее и пониже ростом. Это и был он – исчезнувший почти пятнадцать лет тому назад Филипп Лебедев.

Я не отрываясь смотрел на его лицо. М-да… Малопонятная история и малоприятная. Не могу сказать, что Филипп был нелюдимым, нет. Обычный ребенок. Может быть, немного более молчаливый, чем остальные. Мальчик как мальчик. Я вспомнил, как их с братом привезли ко мне в детдом, как они, взявшись за руки, стояли на ступенях крыльца: испуганные, не понимающие, что происходит. Впрочем, все они попадали ко мне именно такие – несчастные, внезапно вырванные из привычного мира осиротевшие души.

Неужели это он?..

Я загасил папиросу, встал. Забрал со стола все четыре фотографии. Пора было тряхнуть стариной.

Когда-то давным-давно, когда еще была жива Маша, я увлекался фотографией. По-любительски: снимал много, беспорядочно, но с азартом и не без успеха. Со временем моя невинная страсть как-то постепенно сошла на нет, а еще потом и вовсе заглохла. Но маленький чулан, переделанный мной в фотолабораторию, остался. Вот в него-то я и отправился. Тем более что все необходимое я закупил еще днем – съездил в райцентр.

В чулане я включил свет, вытащил из угла запыленный фотоувеличитель. Снял с полки футляр со старым, но надежным "Зенитом". Все, что я купил в алпатовском универмаге, уже лежало на большом столе – пленка, бумага, батарейки к вспышке, химикалии и прочая фотодребедень.

Я надел старый сатиновый халат и принялся за работу.

Я вытащил фотографию из глянцевателя и поднес поближе к свету. Снимок получился вполне качественный. Впрочем, как и остальные три. Не мешало бы, конечно, их отретушировать – но какой из меня ретушер. Особенно если учесть, что оригиналы, которые я увеличил, были сделаны бог весть когда. Мальчики давно выросли. И, разумеется, изменились. Но я рассчитывал на другое. На то, что замечал за свою жизнь уже неоднократно – во взрослом лице всегда есть отпечаток того, каким оно было в детстве. Другое дело, когда человек вырастает: если сфотографировать его с разницей лет в десять, то подчас можешь и не догадаться, что на снимках одно и то же лицо. Весьма странный феномен. Но сейчас он работал на меня.

Впрочем, в первую очередь мне была нужна фотография Филиппа Лебедева. Остальных троих в конце концов можно было сфотографировать скрытой камерой, или найти нынешние фотографии, или просто встретиться с ними. Милиция, я уверен, все это сможет сделать гораздо лучше меня – нечего на старости лет разыгрывать из себя Эркюля Пуаро.

Но я не хотел раньше времени впутывать сюда милицию – у меня были свои соображения и резоны. Потому что во вчерашней беседе я отнюдь не все рассказал Станиславе об этой загадочной истории. Я хотел показать эти увеличенные копии моих бывших детдомовцев не майору Терехину, а совершенно другому человеку.

Правда, перед этим мне нужно было еще кое в чем убедиться и получить дополнительные подтверждения догадке, которая родилась у меня вчера вечером. Когда я слушал лепет почти спятившего от страха Андрюши Скокова. К сожалению, подтверждения эти я мог получить только утром, когда рассветет.

Я аккуратно засунул высохший снимок в конверт из плотного крафта. Вместе с другими увеличенными снимками. Взял конверт, выключил свет и вышел из чулана. Вернувшись в кабинет, я положил конверт на верхнюю полку книжного шкафа, подальше от любопытных глаз, а оригиналы вернул на место – в разбухший от снимков альбом. Альбом с фотографиями моих воспитанников. Я уселся в старое, но такое привычное кресло и закурил очередную папиросу. Курил и смотрел в распахнутое окно, за которым непроглядной стеной стояла теплая летняя ночь. Спать мне совершенно не хотелось, несмотря на то что часы показывали уже начало четвертого.

И это была отнюдь не старческая бессонница, нет, просто меня мучили весьма и весьма неприятные предчувствия.

Вторые сутки я спал всего три часа вместо обычных семи. Встал сразу же, как прочирикал будильник. Но, как ни странно, чувствовал себя вполне отдохнувшим. Действительно, с возрастом все меньше и меньше требуется времени на сон – лишнее и довольно печальное подтверждение тому, что мне идет восьмой десяток.

Несмотря на короткий сон, я не изменил привычке и совершил пробежку по обычному маршруту. В лощине, где убили Ваню, уже ничто не говорило о произошедшей трагедии: еле слышно журчал прозрачный ручей, ивы неподвижно склонились над водой и пахло утренней свежестью. Я остановился на минуту, огляделся. Вокруг – ни души. Спокойное летнее утро. Но все равно какое-то тревожное напряжение витало в воздухе. Или я себя понапрасну накручивал?..

Сделав круг, я вернулся домой и полез в холодный душ. Я чувствовал, что у меня чуть-чуть скачет давление. Из-за сегодняшней духоты. Поэтому сегодня я сократил свою обычную двухкилометровую дистанцию на полкилометра. Я прикрутил краны и растерся грубым полотенцем. Неторопливо оделся и отправился завтракать в беседку, где Анечка уже накрыла стол. Я поздоровался с ней, перекинулся парой незначащих фраз о погоде и уселся за стол. С отвращением, благо остался один и ни перед кем не надо было притворяться, я стал хлебать жидкую овсянку, поглядывая в сторону улицы. Отсюда она была мне хорошо видна. Меня же в тени беседки с улицы не было видно.