– Я бы на вашем месте, Петр Петрович, этого не делал, – раздался сзади голос Бутурлина.

Он появился в дверях с подносом в руках – я отчетливо видел его отражение в стекле книжного шкафа. На подносе стояли небольшие фарфоровые чашки и медная джезва с кофе.

– Почему же? – поинтересовался я, не оборачиваясь.

– Некоторые кинжалы отравлены.

– И этот? – спокойно спросил я.

– Это работа сирийского мастера. Шестнадцатый век. Вам повезло – он не работал с ядами.

– А не боитесь вот так – держать дома отравленное оружие? А если вдруг дети возьмут поиграть?

– Не боюсь, – тоже спокойно ответил Бутурлин. – И сын с невесткой, и внучка достаточно взрослые люди. Домашние мои к оружию не прикасаются, знакомые – тоже. Все мои друзья знают про особенности этой коллекции. А посторонние у меня бывают крайне редко. Дом – на сигнализации. Кстати говоря, Петр Петрович: подробная опись моей коллекции с фотографиями лежит где-то в вашем департаменте.

Последнюю фразу Бутурлин добавил как бы между прочим. Но в ней отчетливо слышалась скрытая язвительность. Я промолчал. Аккуратно повесил кинжал на место и снова уселся в кресло.

Бутурлин подошел к овальному низкому столику, поставил на него поднос. Разлил кофе по чашкам. Сел в кресло и закинул ногу на ногу, аккуратно поддернув брючину. Достал из стоящей на столике деревянной сигаретницы короткую толстую папиросу и неторопливо закурил. По комнате поплыл ароматный запах трубочного табака. Бутурлин пододвинул сигаретницу ко мне:

– Угощайтесь. Я сам их набиваю.

– Спасибо, Николай Сергеич. Я привык к своим, – вежливо ответил я, доставая из кармана пиджака пачку "Мальборо" и закуривая. Потом я осторожно взял с блюдца фарфоровую чашечку с кофе и сделал глоток. Кофе был превосходный.

– Внимательно вас слушаю, – сказал Бутурлин.

– Вы дружили с убитым? – спросил я.

– Это сильно сказано, Петр Петрович. Скорее, мы были хорошими знакомыми, можно сказать, приятелями, – подумав, ответил Бутурлин. – В бытность мою директором детского дома Пахомов, который всю жизнь проработал егерем в нашем охотхозяйстве, частенько наведывался к нам. Человек он был одинокий, бездетный. Но тем не менее – добрейшая душа и сделал для моих воспитанников много хорошего. Он прекрасно знал и понимал лес. И зверя тоже. Вы понимаете, что я имею в виду?

Я молча кивнул.

– Я, как вам, наверное, уже доложили, не чужд охотничьей страсти, – неторопливо продолжил Бутурлин. – Но на крупного зверя никогда не ходил с партнерами. Только один на один. Пахомов это понимал. Он был настоящим егерем и охотником. Когда я брал у него лицензию, он даже не спрашивал, в каком месте я собираюсь охотиться. А вот на уток мы частенько вместе выезжали…

Он замолчал. Видать, воспоминаниям предался. Мне же было нужно совсем другое.

– Пахомов долгое время работал егерем. И у него наверняка были стычки с браконьерами, – сказал я, прерывая затянувшуюся паузу. – Вы не знаете, кто-нибудь был серьезно обижен на Пахомова?

– Обижен? – Бутурлин ненадолго задумался. – Он мне ничего подобного не рассказывал. Хотя вполне допускаю, что стычки, как вы изволили выразиться, вполне могли быть. Покойный был мастером в своем деле. А помимо профессионализма – честным и принципиальным человеком.

– В каком смысле?

– Я знаю – и не только с его слов, – что у него несколько раз возникали крупные конфликты с хозяевами района и области. Вы же представляете себе, что начинало происходить в любом, не только нашем охотхозяйстве, когда туда при прежнем режиме наезжали пострелять, причем пострелять во все подряд, партийные бонзы?

Это был вопрос.

– Думаю, что представляю, – уклончиво сказаля.

– Впрочем, я не уверен, что при нынешних властях ситуация кардинально изменилась, – не обращая внимания на мой тон, продолжил Бутурлин. – Так вот, Пахомов, насколько мне известно, протестовал, писал о подобных случаях и в райком партии, и в обком, в первопрестольную. Потом были какие-то комиссии, что-то там выяснялось, принимали меры. Но страдал от этого только сам Пахомов. Впрочем, вам все это лучше смотреть по документам, которые могли сохраниться. А местные браконьеры… Не знаю.

– Были заявления Пахомова в милицию? – спросил я.

– Тоже не знаю. Где можно найти эти документы, если они, конечно, существуют, понятия имею. Мне кажется, это уж ваше дело – искать.

– Найдем, – сказал я, отпивая кофе и глядя Бутурлину прямо в глаза. – Обязательно найдем, Николай Сергеич.

Мои слова повисли в воздухе. Если Бутурлин и услышал в них намек (а намек был), то внешне никак на это не отреагировал. Во всяком случае, выражение его лица осталось по-прежнему доброжелательно-отстраненным. Я не сводил с него глаз. С улицы доносилось разноголосое пение птиц. Интересно, что он сейчас мне скажет?