Шрифт:
Я полез в карман плаща и вытащил пачку "Мальборо". Достал сигарету и прикурил от почти невидимого в утреннем свете огонька "зиппо".
Надо было с чего-то начинать.
Глава 3. МИХАЙЛИШИН
– Что молчишь, сынок? – повернувшись ко мне, резко спросил Терехин. Я чуть не подпрыгнул от неожиданности.
– Доброе молчанье лучше худого ворчанья? – продолжал он. – Мысли-то есть?
Это очень похоже на нашего майора: может вот молчать, как бирюк, хоть час, хоть два, а потом вдруг шарах – вопрос на засыпку. С ним не замечтаешься. Я искоса посмотрел на него. Он стоял, выдвинув вперед квадратную челюсть. Стоял жутко мрачный в своей знаменитой кепке, тень от козырька которой падала ему на глаза. Поэтому их выражения мне не было видно. Но коли обращается: "сынок" – значит, злой он сейчас как собака. А поговорками он сыплет, когда совсем злой. Но в любом случае – злой или добрый – Терехину лучше не врать: он на лжи любого поймает за пару секунд. На то он и Волкодав. Я его почти всегда так называю, за глаза конечно. И не я один. Он такой. Ему палец в рот не клади – мигом отхватит, и "мама" вымолвить не успеешь. Поэтому я честно ответил:
– Нет, товарищ майор.
При других обстоятельствах я обязательно обратился бы к нему по имени-отчеству: Петр Петрович. Он не очень любит официальные обращения. Но сейчас был неподходящий момент для задушевной беседы.
Он угрюмо посмотрел на меня:
– Ни одной?
– Ни одной, – признался я.
– Ничего не нашел? Орудие убийства?
– Нет. Я все тут облазил, товарищ майор, – сказал я.
– Следы не затоптал?
Я даже обиделся – что он меня, за пацана держит, который только позавчера из школы милиции вылупился? А еще к себе перетащить хочет. Об этом мне один мой дружок из его отдела по большому секрету шепнул. Правда, с Терехиным я упорно прикидываюсь, будто ничего про это не знаю. Но, честно говоря, жду не дождусь, когда это произойдет. Думаю, в самое ближайшее время. Особенно если я хоть как-то помогу ему распутать это убийство. Так что пахать я готов не за страх, а за совесть. А он мне про следы.
Но обиды я не то что не высказал, даже глазом не моргнул в ответ на его реплику: Терехин таких дел на дух не выносит. Я только коротко ответил:
– Я был осторожен.
– И?..
– Пусто. Да вы ж сами смотрели.
– Я-то смотрел, – проворчал он. – Какие-нибудь необычные детали?
– Ничего подозрительного. Все, как обычно. К тому же ночью гроза была, вы же знаете. Так что следы… – Я пожал плечами и добавил:
– Надо ждать собаку, товарищ майор.
– Собаку. Я сам ее жду, собаку. Как любимую барышню. Долго ждут, да больно бьют…
Терехин ожесточенно сплюнул, не глядя на меня:
– Слушай, сынок, а ты выяснил, что он тут делал?
– Кто? – не понял я его. – Убитый?
– Да нет, старикан твой, который труп обнаружил.
– А-а, Бутурлин… Понимаете, товарищ майор, он бежал.
– От кого?
– Ни от кого. Он джоггингом занимается.
– Чем-чем? – Он повернулся ко мне неуловимо быстрым движением.
Я мысленно себя обматерил. Лучше его сейчас не раздражать. Дело в том, что Терехин терпеть не может, когда в разговоре употребляют всякие новомодные, особенно американские словечки и выражения. Хотя готов поставить на кон свою месячную зарплату: он прекрасно знает, что такое джоггинг.
– Ну, то есть он бегает трусцой, товарищ майор, – сказал я. – Он пенсионер и на здоровье слегка зациклился. Встает ни свет ни заря каждое утро и делает пробежку… Всегда по одному и тому же маршруту. В том числе через этот овраг и обратно.
– Это он тебе сказал?
– Нет. Я и раньше это знал.
Он что-то невнятно пробурчал себе под нос. Я терпеливо ждал новых вопросов.
– Он тебе домой позвонил?
– Да.
– Тебе, а не дежурному? Почему?
– Он меня хорошо знает.
– Откуда он звонил?
Я указал рукой в сторону видневшегося неподалеку дома под зеленой крышей:
– Вон оттуда, от Скоковых. Они хорошо знакомы. Сразу же после его звонка я позвонил дежурному, а сам сюда поехал.
Терехин помолчал. Потом спросил с эдакой ленцой в голосе, которая могла обмануть кого угодно, но только не меня:
– А где этот твой Бутурлин сейчас, сынок?
Вопрос явно не предвещал ничего хорошего.
– Я его подробно опросил и… и отпустил, товарищ майор, – сказал я. – Временно.
– Ишь ты… Отпустил, значит?
– Я не хотел его здесь держать, товарищ майор, – попытался объяснить я. – Но Николай Сергеич, то есть Бутурлин…
– Ты мне уже говорил, как его зовут, – в голосе Терехина послышались стальные нотки. Волкодав – он и есть Волкодав.
– Бутурлин одет был легко, а утро прохладное после дождя… И вообще, он человек старый…
– Хм, старый, – неодобрительно буркнул Терехин. – А я по-твоему, что, молодой?..
Я промолчал.
– Мда-а-а… – протянул он. – Ну, ты даешь, сынок. Надо же, вместо того чтобы придержать единственного свидетеля, он его спокойненько отпускает. Из милосердия. Ты что – мать Тереза? Может, у тебя в машине печка не работает, или бензина стало жалко? Так я тебе денег одолжу. На бензин. Получается, вместо того чтобы душегуба ловить, я тебя азам работы должен учить, сынок? Забыл, что торопыга обувшись парится?
Я по-прежнему молчал.
Да Терехин и не нуждался в моих оправданиях. Он занимался другим: вставлял мне, как он сам любит выражаться, "в мягкой французской манере". Но вставлял по полной программе.
Волкодав, конечно, был прав на все сто – свидетеля нельзя было отпускать до приезда опергруппы. Но я помнил, как расспрашивал Николая Сергеевича, когда примчался сюда первым. И как потом он, считая, что я не вижу его манипуляций, сунул под язык таблетку валидола. Я ведь знаю, что без лекарства он из дома не выходит.