Шалишь, подумал Константин Андреевич. Я в это тоже не верю. Тем более что впереди выборы, а избиратель нынче пошел сволочной – словам не верит, подавай ему деньги.., прямо сейчас и как можно больше. Так что если допустить, что наш Григорий Егорович брал (и берет) взятки от зарубежных субподрядчиков, то и господин Иргер получается довольно интересной фигурой. Не бывает так, чтобы генеральный хапал обеими руками, а главбух ничего не знал. Знал, наверняка знал, и знал много… Любой на месте Агапова задумался бы: а не прибрать ли Михаила нашего Наумовича от греха подальше, пока не проболтался?

– Хе, – потирая руки, сказал Константин Андреевич фиолетовой папке – Хо!

Усталость как рукой сняло – он был бодр и готов к действию. Впрочем, посмотрев на часы, он несколько увял: рабочий день давно закончился, а вместе с ним закончилась рабочая неделя. Господин Иргер, надо полагать, уже освоился на том свете – как-никак, с момента его смерти прошла ровно неделя без каких-нибудь полутора часов. Константин Андреевич раздавил в пепельнице окурок, захлопнул фиолетовую папку с делом Иргера и, не вставая, спрятал ее в сейф: Михаилу Наумовичу больше некуда было торопиться, а следователь Лопатин нуждался во времени для серьезных размышлений. Тесноват кабинетик, привычно подумал Константин Андреевич, запирая дверцу сейфа. Пора переезжать, ох пора!

По самому краю сознания теплым солнечным зайчиком скользнула в высшей степени соблазнительная мысль о том, что за плоды его размышлений, подкрепленные доказательствами, господин Агапов мог бы без раздумий отвалить немалую сумму, но Константин Андреевич, хоть и не без усилий, прогнал эту провокационную мыслишку прочь. Как человек опытный, он знал, что шантаж, при всей его несомненной доходности, является очень опасным бизнесом. В данном же случае, если его догадкам суждено подтвердиться, риск становился просто смертельным: господин Агапов мог заплатить шантажисту пулей. Возможно, это и послужило причиной смерти Иргера.

– Ладно, – сказал следователь Лопатин своему облупленному, давно нуждавшемуся в покраске сейфу, – там видно будет. Пора к пенатам.

При воспоминании о пенатах он слегка поморщился – почти незаметно даже для себя. На эти выходные мадам Лопатина запланировала поездку на дачу, а Константин Андреевич с гораздо большим удовольствием пережил бы острый приступ дизентерии, чем одну такую поездку: к числу ковырятелей земли он не относился и возвращался из своих земледельческих экспедиций совершенно разбитым. Когда-то в минуту слабости уступив жене и приобретя дачный участок, он потом бессчетное число раз проклинал себя за это. Впрочем, проклинай не проклинай, а для того, чтобы не уступить напору мадам Лопатиной, требовалась стальная воля древних землепроходцев и немалое мужество, которым Константин Андреевич, как это ни прискорбно, не обладал в достаточной степени.

Кряхтя и вздыхая, следователь прокуратуры Лопатин выбрался из-за стола, набросил на плечо ремень сумки и покинул свой кабинет, заперев его двумя оборотами ключа.

Улица, как душная горячая перина, встретила его неожиданным теплом. Окончательно махнув рукой на свои попытки воздержания, Лопатин закурил и неторопливо направился к метро, с глубокой заинтересованностью разглядывая по дороге девичьи ножки, которых на улицах и в самом деле оказалось великое множество. На фоне этого резвого соблазнительного частокола предстоящий дачный вояж выглядел совсем уж кисло: пыльная земля, мозоли на ладонях, грязь под ногтями и постоянно маячащая перед глазами необъятная корма мадам Лопатиной, задранная к небу, как ствол зенитного орудия. Это была тоска. Это была безнадега.

Константин Андреевич, не сдержавшись, процедил сквозь зубы невнятное ругательство и вместе с толпой других страдальцев нырнул в разверстую пасть метро.

Увидев книжный развал, Илларион Забродов включил указатель поворота и аккуратно припарковал автомобиль у тротуара. Двигатель потрепанного «Лендровера» замолчал, издав напоследок вздох, в котором Иллариону почудилось скрытое облегчение.

– Ну-ну, – сказал Илларион машине, – что это еще за выдумки?

Он поймал себя на том, что в последнее время стал все чаще заговаривать с «Лендровером», как с живым человеком, и коротко усмехнулся: а что? Машина прошла с ним огонь и воду и медные трубы, так что он ничуть не удивился бы, если бы однажды в ответ на какую-нибудь из его реплик «Лендровер» послал бы его подальше человеческим голосом. Он даже представил себе этот голос: немолодой, хрипловатый, басистый, с металлической реверберацией, как у жестяного робота из старых фантастических фильмов.

– Здравствуй, маразм, – тихо сказал Илларион Забродов, выходя из машины и запирая дверцу, и беззвучно рассмеялся.

Чтобы попасть к развалу, ему пришлось сделать небольшой крюк, спуститься в подземный переход и снова подняться на поверхность уже на другой стороне улицы.

Выбравшись из-под земли, он привычно оглянулся на машину. Вид у «Лендровера» и в самом деле был усталый:

Илларион неделю колесил по проселкам и заросшим лесным дорогам, отыскивая новые места для рыбалки, и теперь его автомобиль остро нуждался в мойке. И конечно же, возле машины уже стоял зевака – какой-то мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, лица которого Илларион с такого расстояния не разглядел. На автомобильного вора мужчина похож не был – возраст не тот, и Илларион махнул на него рукой.