– Кепка, перчатки, шарф на нем были? – скороговоркой спросил Гусев.

Ему все это уже надоело. Он видел, что врут оба, но Лопатин, по крайней мере, был последователен в своем вранье и потому имел шанс выкрутиться. Мадам же Лопатина уже успела довести капитана до белого каления.

– Какая кепка? – возмутилась Вера Степановна. – Дома, на кухне…

– Значит, так и запишем: кепки, перчаток и шарфа на гражданине Лопатине в момент передачи денег не было, – суконным голосом уточнил Гусев, барабаня двумя пальцами по клавишам пишущей машинки.

– Пишите, пишите, – проворчала мадам Лопатина. – Ерундой занимаетесь, а он – вот он, сидит себе, улыбается…

– Ознакомьтесь, – сухо сказал Гусев, протягивая ей акт экспертизы.

– Чего это? – в своей неподражаемой манере отреагировала мадам Лопатина.

– Это акт дактилоскопической экспертизы, – все так же сухо пояснил Гусев.

Вера Степановна взяла бумагу в руки и стала читать, еще не слыша отчетливого скрипа, с которым сходились за ее спиной тяжелые створки ворот ада.

Вернувшись с зарядки и приняв душ, Илларион Забродов приготовил себе завтрак и уселся с ним за кухонный стол, отдавая должное пище и неторопливо размышляя. Он всегда поступал так со сложными вопросами, которые не требовали немедленного решения: поразмыслив над ними некоторое время, он откладывал их в сторону на несколько дней, после чего, снова приступив к обдумыванию проблемы, обнаруживал, что шустрые ребята, живущие где-то в подвальных помещениях мозга, уже сделали все за него – вопрос оказывался в общих чертах решенным. Оставалось только придать решению окончательный вид, зачистить его мелкой наждачной бумагой и потянуть лаком, чтобы оно превратилось в законченное произведение искусства.

Беда была в том, что в области отношений между людьми полная законченность означала, как правило, невысокий земляной холмик за скромной оградкой и парочку украшенных траурными лентами венков. В остальном же, когда речь шла о людях, принять окончательное решение, не отягощенное разнообразными «но» и «если», было трудновато. Сегодня нужно было звонить Балашихину, и Илларион, задумчиво прожевывая пищу, пытался понять, что же все-таки ему сказать. Ответ требовался вполне определенный – да или нет, а у него было столько вопросов к отставному майору, что говорить об ответе, пожалуй, было рановато. Сколько бы ни кричал Балашихин о глупом идеализме Забродова, Илларион при всем при том оставался приземленным прагматиком, давно убедившимся, что оптимизм хорош только в строго отмеренных дозах – так же, впрочем, как и пессимизм. Он как раз и занимался этим взвешиванием, тщательно, как рекомендуют врачи, пережевывая пищу и запивая ее крепким кофе из большой фаянсовой кружки, которой пользовался, когда хотел растянуть завтрак подольше.

С одной стороны, Балашихин предлагал хорошо оплачиваемую работу более или менее по специальности, но зато с другой… Тут все дело в специфике профессии, подумал Илларион. Охрана, защита – это все хорошо, но я-то натренирован защищать, не просто подставляя грудь под пули вместо босса, – для этого существуют шкафы с каменными затылками. Моя работа перехватить и обезвредить.., совсем обезвредить. Вся беда в том, решил он, что невозможно сделать доброе дело, не причинив при этом никому зла. Особенно, когда доброе дело заключается в том, чтобы отправить кого-нибудь на тот свет.

Эмоции, подумал Илларион. Это все эмоции, происходящие от недостатка информации. У Балашихина есть информация, но он почему-то не захотел поделиться.

Подозревал, надо думать, что мне она не понравится.

Он неторопливо закончил завтрак, вымыл посуду и отыскал в записной книжке страницу, на которой был записан телефон Балашихина. Только теперь он заметил, что телефон Оли записан здесь же, прямо под балашихинским. Листок, с которого он переписал номер, тоже лежал здесь. Забродов в последний раз скользнул глазами по угловатым, с наклоном влево строчкам и, скомкав листок, положил его в карман, чтобы позже выбросить. Он давно заметил, что мусор имеет тенденцию размножаться, как бактерии, в геометрической прогрессии, и всегда старался пресекать этот процесс в зародыше.

Поддавшись внезапному порыву, он набрал номер Оли, не имея ни малейшего понятия о том, что будет говорить, если та возьмет трубку, и нисколько не волнуясь по этому поводу: он знал, что главное – это вовремя открыть рот, а уж слова найдутся сами собой.

Оля не отвечала. Илларион с философским видом пожал плечами и позвонил Балашихину. Следовало условиться о времени встречи и поговорить обо всем серьезно – подробно и без бутылки. Уже набрав номер, он подумал о том, что Балашихин, должно быть, на работе, но тут трубку сняли, и Балашихин каким-то не своим голосом сказал:

– Слушаю.

Илларион решил, что не туда попал. Голос был вроде бы балашихинский, а вроде бы и не его. Что за черт, подумал он с легким недоумением.

– Простите, – сказал он, – боюсь, я не туда попал…

Мне нужен Николай Викторович.

– Туда, туда ты попал, – проворчала трубка. – Ты что, Забродов, своих не узнаешь?

– Это ты, Балашихин? – удивился Илларион. – Что это у тебя с голосом?

– Ну что, как ты думаешь, может быть у меня с голосом? – недовольно спросил Балашихин.