— Мы должны двигаться перекатами, за нами последуют автомашины. Главное — не расходиться на мелкие группы, мы воинская часть, мы идем и сражаемся вместе, блюдя старое воинское правило: один за всех, все за одного. Раненых обязательно уносить с собой, убитых, если нет возможности вынести тела, хоронить на месте. — И командарм еще раз повторил: — Главное, чтобы не было отстающих...

Около восьми вечера, когда колонны тронулись в путь, посыпал крупный дождь, дороги раскисли. Машин набралось много — около сотни, и вскоре из-за них начались остановки, так как приходилось то и дело вытаскивать их из грязи проселочных дорог при помощи танков.

Изредка то слева, то справа по ходу движения колонн вспыхивала перестрелка. Это разъезды сталкивались с немцами. Более или менее крупная стычка произошла лишь однажды, когда колонны сделали уже километров пятнадцать и приближались к деревушке, намеченной для привала. Головная застава наткнулась на группу мотоциклистов противника и пехоту на двух автомашинах. В завязавшейся охватке враг был рассеян.

Полное спокойствие и возможный в подобных условиях порядок все время сохранялись в колоннах. Слово «окружение», столь известное всем в 1941 году и столь часто вызывавшее панику и неразбериху в частях и подразделениях, не имевших твердой командирской руки, не могло оказать своего губительного влияния там, где руководил Рокоссовский.

Вместе со всеми шагал он по грязной лесной дороге. Присутствие духа, несмотря на сложную и чрезвычайно опасную ситуацию, ни на мгновение не покидало его. И в эту ночь, и в последующую окружающие с изумлением и восторгом отмечали, что командарм неизменно остается невозмутимым и хладнокровным. От него исходило ощущение полной уверенности, спокойствия, и оно, это ощущение, незримыми путями передавалось бойцам и командирам, В присутствии такого человека невозможно было впасть в растерянность или панику.

Около полуночи в лесной деревушке устроили привал, чтобы чуть отдохнуть и поесть. Рокоссовский, Малинин, Лобачев и еще несколько командиров зашли в одну избу. Несмотря на позднее время, никто из ее обитателей не спал. Гостей встретили приветливо.

— Что нового, юный разведчик? — спросил Лобачев мальчика-подростка, застенчиво прислонившегося к печке. Он явно стеснялся, и в разговор вступила хозяйка:

— Да какие могут быть новости, товарищ командир!

Немцы вот были днем...

— На трех танках, — внезапно осмелел паренек. — И машин пять с солдатами.

— В Ново-Дугине и Тесове их много...

— А где это? — заинтересовался Малинин. — Сейчас посмотрим на карте. Ага, километрах в пятнадцати к северу, — добавил он, обращаясь к Рокоссовскому.

В этот момент из угла избы послышался хриплый мужской голос:

— Что же вы делаете, товарищ командир!

На голос все обернулись. В углу, на кровати лежал седобородый старик.

— Это отец мой. Болен он, — извиняющимся голосом промолвила хозяйка, сделав движение к кровати, как бы пытаясь остановить старика. Он, не обращая внимания на дочь, пристально вглядываясь в Рокоссовского и, очевидно, определив в нем главного, голосом, в котором смешались боль и горечь, продолжал:

— Товарищ командир... сами уходите, а нас бросаете?

Молчание на несколько минут воцарилось в избе. Первым его прервал Лобачев:

— Наши неудачи временные, мы обязательно разобьем немецко-фашистские войска...

Старик, казалось, не слышал его слов. По-прежнему обращаясь только к Рокоссовскому, он говорил:

— Нас выдаете врагу, а ведь мы для Красной Армии ничего не жалели... если надо — и последнюю рубашку отдали бы.

Голос его стал еще более хриплым, он волновался, и горло его перехватывали судороги.

— Я старый солдат, в империалистическую войну два раза ранен был. Если бы не эта треклятая болезнь, и сейчас бы пошел защищать Россию. Я знаю немцев. Я воевал с ними. Мы тогда врага на русскую землю не пустили. Что же вы делаете?

Спутники Рокоссовского вновь пытались объяснить старому солдату, что враг очень силен, что отступление временное, но уверенности в том, что они смогут убедить старика, в голосах их не чувствовалось. Один Рокоссовский не сказал ни слова. Молча, упершись взглядом в выщербленный пол избы, выслушивал он все. Наконец командарм поднялся:

— Нам пора идти. — И, сделав несколько шагов к двери, круто повернулся. — Верь моему слову, солдат: мы вернемся!

Через несколько минут он уже вновь шагал по дороге и по-прежнему казался невозмутимым и хладнокровным. Лишь через полчаса он на секунду задержался, наклонился к месившему рядом грязь Лобачеву и тихо сказал, почти прошептал:

— Как он говорил: «Что же вы делаете...» Лучше бы мне дали пощечину!

Генерал Рокоссовский сдержал слово, данное старому русскому солдату, а встречу в лесной деревушке помнил до конца своих дней.