Он накупил груду нежной бумаги и картонных коробок. Каждый помидор он аккуратно вытирал, заворачивал в бумажку и осторожно клал в коробку. Ряд за рядом.

— За такой товар не стыдно взять хорошую цену. Юрий Денисович Зыков поглядел на урожай и решил, что я должен все продавать сам, давая советы покупателям. А он обеспечит рекламу.

— Сглазишь, друг, — вздыхал я.

— Разве можно сглазить результат собственного труда? — улыбался Ким. — Сглазить можно только случайную удачу вроде выигрыша в лото.

— Когда повезешь на рынок?

— Когда помидор согласится туда поехать, — улыбнулся Ким. — Он должен дойти в темноте и тепле. Не дозреть, а дойти. Перестать размягчаться от собственной температуры, понимаешь?

Я очень боялся, что эта тяжким потом заработанная радость опять может превратиться в горчайшее из разочарований: любой рынок — ярмарка беспощадности, а наш, пост-советский, тем более. Как говорится, «нас никто не жалел, но и мы не давали пощады…» (нашли, чем хвастаться). А потому переговорил с Андреем с глазу на глаз.

— Второго крушения надежд отец не вынесет, Андрей.

— Понимаю, — вздохнул он. — Я говорил с Федором. Он обещал привести для охраны своих подопечных.

— Бритоголовых чернорубашечников? Ох, Андрей…

— Какая разница, крестный, кто обеспечит отцу порядок на рынке?

Про себя я подумал, что разница для весьма принципиального в своих политических симпатиях и антипатиях Кима все же есть, но ничего не сказал. Не сказал потому, что Андрей считал так же, как я. Это было понятно из его тона и в обсуждениях не нуждалось.

А я потом долго мыкался, соображая, как бы нам помочь Киму с его базарными проблемами. Мы обсуждали это с Танечкой, но ни к какому выводу не пришли. Ее старики ковырялись на огороде, выращивая для нас, может быть, не такие особенные, но все же огурцы и помидоры, солили и мариновали, закатывали в банки и привозили нам небольшими партиями, чтобы не загромождать холодильник. Тогда этим занимались в Глухомани все, поскольку никаких денег ни у кого не было, глухоманцы горбатились на своих сотках с зари до зари, согнувшись в три погибели. Даже профессора Ивана Федоровича дочь приспособила к делу. Он осторожно ходил вдоль огуречных грядок, старательно тыкая мягкой кисточкой в тычинки и пестики. Опылял, так сказать, и этим вкладом в общее дело весьма гордился.

«Я работаю пчелой», — важно говорил он.

У Кима, кажется, кое-что налаживалось, и при спокойной продаже он мог заплатить не только проценты, но и добрый кусок основного долга. Он в это верил, я на это надеялся, остальное в нашей сумасшедшей русской жизни от нас, к сожалению, уже не зависит. Как, впрочем, никогда и не зависело.

Дня через четыре, что ли, после радостной встречи с семейством Кима и его возлюбленными помидорами я возвращался с работы пешком. Засиделся, да и погода располагала. Причем настолько располагала, что я даже решил зайти в некое питейное заведение, где продавалось очень даже славное пиво. Правда, за столь же славные деньги, но в тот вечер я решил позволить себе не экономить.

Заведение находилось в стороне от грохочущей главной улицы города, которая по совместительству выполняла и функции шоссе федерального значения. А здесь, за вторым порядком домов, было тихо, немноголюдно и, главное, не пыльно. Я купил бутылку «Клинского» и сел за столик в предвкушении первого глотка. И только налил себе полный бокал — там к пиву подавали настоящие пивные бокалы, — как из-за соседнего столика, где сидели трое неизвестных мужчин, до меня ясно донесся хриплый голос:

— …я вскоре в кружке стал отличником. И как-то на всесоюзных соревнованиях выиграл золотую медаль…

Я уже об этом слышал. Слово в слово. Где и от кого?.. Где и когда?.. Ведь слышал же в тех же словах и в тех же интонациях…

И — вспомнил. Внезапные заказы на подствольные гранатки и патроны для автоматов, возвращение из области в общем вагоне, соображение на троих с какими-то ханыгами, встреча с Маркеловым… Хромов! Некий Хромов в потрепанном пиджачке, которого с работы уволил Маркелов. Хромов с его незабываемым голосом.

Теперь сомнений у меня не было: я не только текст его рассказа запомнил, но и хрипатый голос. Помнится, еще Маркелов пояснил, что этот его бывший подчиненный, у которого он, кстати, увел жену, хватанул какого-то технического зелья и сжег глотку.

Я оглянулся, однако за соседним столиком никакого железнодорожного бомжа не углядел. Мужчины выглядели вполне пристойно, а тот, который сидел ко мне спиной, вообще смотрелся модником. На нем был новый дорогой ко-стюм, но именно он-то и хрипел испорченной глоткой. Я не поверил было собственным глазам и потому решил точно установить, не мой ли это вагонный собутыльник. Развернулся лицом к компании вместе со стулом и громко удивился:

— Хромов? Это ты, что ли?..

Признаться, я не рассчитывал, что он откликнется. Знакомство наше было вагонно-питейным, появление Маркелова для Хромова выглядело большой неприятностью, а нынешний его вид заставлял подозревать, что он кого-то неплохо провел в поездах, где обычно и промышлял. Поэтому реакция его была для меня совершенно неожиданной.