— ЧТО ЭТО? Я ЖЕ ГОВОРИЛ ТЕБЕ, ТВОЮ МАТЬ! Я, БЛЯДЬ, ГОВОРИЛ ТЕБЕ НЕ ПИСАТЬ ИХ ВНУТРИ! — бесновался он. — ТЕПЕРЬ ОНА ИСПОРЧЕНА! ВСЯ ВЕЩЬ ТЕПЕРЬ АБСОЛЮТНО БЕСПОЛЕЗНА, ЕБАНЫЙ В РОТ!

Он разломал пленку и швырнул ее под каблук своего сапога. — ВСЕ НА ХУЙ ИСПОРЧЕНО!

Какой же напряжный этот чувак!

Мы еще немного выпили. Я не упомянул в разговоре Олли. Его педерастический жаргон в общении с молодыми парнями некоторое время забавлял. Гейская молодежь, шатавшая вокруг Chapps, Голубой Луны и Утки ненавидела Дениза. Его стереотипная пидорская манера раздражала большинство гомосексуалов. Денизу же нравилось быть ненавидимым. У нас в районе они проклинали его крайне «обабленный» выпендреж. Раньше это было забавно, забавно и смело, но теперь уже начало раздражать, так что я извинился и ушел, задавая себе вопрос, что же он собирается сказать обо мне за моей спиной.

Подруга Олли, Тина — дружелюбная, нервная, взвинченная на адреналине бикса, всегда находившаяся в движении: говоря, жуя жвачку, осматривая все и всех своими пронизывающими ястребиными глазами. На вечеринке у Сидни Олли сообщила мне в насмешливой манере школьницы:

— Ей нравится твой приятель. Ронни.

— Заткнись, — прошипела Тина, либо в самом деле смущенная, либо делавшая вид, что она смущена.

Ронни сидел на полу, глядя на рождественскую елку. Он был просто загипнотизирован ею. Он принял несколько таблеток джелли (джелли на британском сленге — транквилизатор, обычно фемазепам; в американском же сленге наоборот — таблетка амфетамина — прим.перев.). Сидни на удивление каким-то образом тоже убился транками. Он объяснил мне, что уж «слишком напрягся», когда увидел, в какую мусорную свалку превращается его квартира, и начал привносить в вечеринку «негативные вибрации», так что он принял немного транков, чтобы «смягчиться».

Затем Олли сказала мне:

— Если этот больной педик Дениз явится сюда, не смей говорить с ним! В любом случае только не тогда, когда я рядом!

Я нашел это слегка раздражающим и обидным. Ее вражда с Денизом не имела ко мне никакого отношения.

— Разумеется я должен говорить с Денизом, он — мой друг. Я, твою мать, практически вырос с Денизом. И прекрати все это гомофобное дерьмо; это абсолютный отстой.

Она тут выдала нечто, что вызвало у меня мороз по коже.

— Не удивительно, что люди говорят о тебе, дескать ты умник и выпендрежник, — прошипела она в ярости и удалилась.

— Что... кто сказал... — промычал я ей вслед, но она скрылась в кухне.

Я был слишком размякший, чтобы испытывать паранойю, но ее слова звенели в моей голове и паранойя в конце концов накатит на меня с такой же несомненностью, как ночь сменяет день. Я буду сидеть завтра у моего отца, пытаясь делать вид, что не чувствую себя больным, несчастным и ничтожным, и ее слова будут впиваться в мой организм психическими колючками, и я буду мучиться, размышляя об их смысле, безжалостно терзая самого себя. От меня много чего будет можно ожидать.

Я разговорился со Спадом Мерфи, приятелем Рэйми Эйрли. Мне нравится слушать Спада и Рэйми. Мы познакомились несколько лет тому назад, и они всегда были тогда рядом, и они по-прежнему остаются поблизости. Выжившие. От таких людей на самом деле ничему нельзя научиться, но их треп воспринимается нормально. Спад все еще сокрушался по поводу того, что его кинул много лет тому назад лучший друг. Сделка была связана с джанком и его друг скрылся со всеми деньгами, вырученными от продажи.

— Лучшие друзья, если так можно выразиться, лучшие друзья, понимаешь? Затем кореш идет и выкидывает номер, типа этого. Абсолютное кидалово, как бы так сказать. Понимаешь?

— Да, в наши дни ты не можешь доверять даже друзьям, — сказал я, и осознание этого вызвало у меня первый приступ реальной паранойи за весь день. Я коснулся пальцем моего шрама. Спасибо, блядь, Хобо; по крайней мере у меня есть конкретное подтверждение этой паранойи.

— Это же просто, скажем так, наркотики, корешок. Это ужасно, типа, но когда бы в деле не появлялись бабки, дружба спускается в унитаз, врубаешься?

Мы поболтали еще немного, затем к нам подошла слегка пьяная Тина, размахивавшая бутылкой Diamond White.

— Я вдохну огонь в твоего друга, — заявила она, вот так буквально, потом подошла к Ронни и села рядом с ним.

Следующее, что я увидел, это как они обнимались и целовались, или скорее Тина вылизывала все лицо Ронни.

— А было бы неплохо, если бы кто-то вдохнул в меня такой огонь, корешок, это было бы клево, типа, — заметил Спад.

— Нет, я разочарован в женщинах. Я бесполезен для серьезных отношений, Спад. Я эгоистичный блядун. Фишка в том, что я никогда даже и не старался этого скрывать и строить из себя кого-то еще. Возьмем тут, к примеру, Олли, — решился высказаться я.

— Эта маленькая готическая кошечка, с которой ты пришел, типа? — спросил он.

— Она разыгрывает из себя ангела. Взяла меня к себе домой после того, как я схлестнулся с этим мудаком Хобо...

— Так бы поступила хорошая женщина, корешок. Ты должен быть ей признателен, типа.

— Я уже наслушался этого. Один приличный добрый поступок и она думает, что это дает ей право говорить мне, как нужно жить. То есть: никакой наркоты, получить работу, поступить в колледж, купить какую-то одежду, не говорить с людьми, которые ей не нравятся, даже если ты и знал их всю свою долбанную жизнь... все это типичное девичье дерьмо, старый. И как же это достало!