Взяв у Родионовой письмо, я подхожу к кабинету Левчука. Из кабинета выходит Артамонов, председатель месткома, протягивает мне лист бумаги:

– Нужно срочно отпечатать.

– Хорошо.

– Не хорошо, а немедленно. Решается судьба человека. Это срочно.

– Те, что у меня в руках, тоже срочные.

– Тебя никогда нельзя ни о чем попросить. Ты всегда занята. Ты ничего не можешь сделать сейчас же. Обязательно через какое-то время.

Я могу понять, посочувствовать и даже, если в силах, помочь, когда решается чья-то судьба. Но я не могу понять, чем не нравится Артамонову слово "хорошо" и почему он, кому-то желая добра, кричит на меня? И почему он, вообще, кричит на меня?

– Я не могу сейчас отпечатать, - чеканю я.
– Да, я занята. Да, я всегда занята. А сейчас мне надо получить почту. Почему я должна бросать всю работу, как только подойдете вы? Или в нашем отделе срочная работа может быть только у вас?

– Если ты сейчас же не отпечатаешь, - задыхается Артамонов, - я пойду к Левчуку.

– Ваше право.

В кабинете Левчука тихо. Пять минут, и все три бумажки будут готовы. Я закладываю в машинку бланк. Тут дверь кабинета приоткрывается, и в кабинет просовывается голова Ласкова. Потом, словно дверь нельзя открыть шире, и весь Ласков протискивается в щель. Подписав у Левчука письмо, Ласков идет к дверям. У дверей останавливается и с укоризной говорит мне:

– Что же вы ушли? Там телефон без конца звонит. Мешает нам работать. Давайте я перенесу машинку.

Я едва не взрываюсь: перенесет машинку! Когда я прошу перенести машинку у одного был инфаркт, другой торопится, третий советует завести штатного носильщика. Я бегаю по этажам и ищу какого-нибудь парня.

Левчук перестает писать, чуть приподнимает голову, слушает, но молчит.

Ласков уходит.

Я печатаю адрес. Дверь кабинета шумно распахивается, влетает Шустерман. Ему нужно какое-то распоряжение.

Все распоряжения мною подшиты в папки, пронумерованы и стоят в шкафу строго по порядку. И на дверце шкафа приклеен список всех дел с указанием, в какой он папке и под каким номером. Но Шустерман - специалист, а доставать папки - работа секретаря.

Один не может без меня найти книгу ухода, что лежит на своем месте на тумбочке, другому срочно понадобилась стиральная резинка... Бегаю туда-обратно, кабинет Левчука - отдел.

Минут через сорок письма отпечатаны. Я складываю бумаги.

Левчук поднимает голову, спрашивает, как мое настроение, как дела в техникуме. Он мне очень симпатичен: воспитанный интеллигентный человек, никогда никому не скажет: приказываю или требую, только: я вас прошу. Никогда не забудет сказать спасибо. Зайдя в отдел, обязательно с каждым поздоровается за руку. У него всегда ровный вежливый тон, который не меняют ни совещания, ни планерки при руководстве, ни визиты проверяющих. За те два года, что я работаю у него в отделе, он единственный не сделал мне ни единого замечания. Если бы Левчук был моложе, я бы в него влюбилась.

– Обязательно занимайтесь, не запускайте учебу, - говорит Левчук.
– Есть необходимость - выкраивайте часок и занимайтесь здесь, у меня, чтобы телефон не мешал. И обязательно готовьтесь дальше, в институт.

Левчук хочет, чтобы я росла. Пришла в отел девчонкой со школьной скамьи и доросла бы до дипломированного специалиста.

– Хорошо, - говорю я.
– Спасибо.

Левчук сидит весь день в своем тихом кабинетике и не видит лихорадки нашего отдела. Он и вправду считает, что я могу найти этот "часок". Вот и мама обижается, что я никогда в магазин не сбегаю, ничего домой не привезу. "Ведь в самом центре работаешь".

Родионова уже в пальто, ждет письмо.

Звонит телефон. Я поворачиваюсь к телефону, потом машу на него рукой и убегаю за почтой. С охапкой почты захожу за пропусками. Потом спускаюсь в подвал, в переплетную.

– Как же ты одна потащишь такую тяжесть, - вздыхает переплетчица.

– Надо б кого-нибудь из мужчин попросить.

– Ничего, - говорю, - дотащу. Какие уж у нас мужчины.

Я сваливаю на свой стол бумажную груду и, не снимая трубку звенящих телефонов и не слушая со всех сторон спешащих ко мне сотрудников, убегаю в машбюро. Письмо Резника готово, не письмо - целая статья на шести листах.

Я возвращаюсь в отдел, сажусь за стол и вытягиваю ноги, они болят. Я забыла снять сапоги. Я стягиваю сапоги, разминаю пальцы.

Звонит местный телефон:

– Карапетяна.

Я морщусь всегда от подобной лаконичности, мне так и хочется спросить: подать на блюдечке с голубой каемочкой? Или - что сделать с ним?

Карапетяна за столом нет. И вообще, в комнате, кроме меня, нет никого. А я и не заметила. Я смотрю на часы: уже десять минут, как идет наш сорокаминутный обед.

– Карапетян обедает.