Меня выручает городской телефон: он зовет Николаева.

Местный телефон требует, чтобы я зашла за почтой.

– Сейчас.

– Нет, сию минуту. Почта не может лежать у нас. А вас сорок секретарей. Я должна из-за вас здесь торчать. Сейчас же идите. Это распоряжение руководства. Если...

– Сейчас иду, - я решаю не тратить времени на дискуссию по тонкостям русского языка, хотя и интересно было бы узнать: чем принципиальным отличается выражение "сейчас" от выражения "сию минуту".

Едва трубка касается рычажка, телефон звонит снова:

– Зайдите за пропусками в столовую. Только сейчас же.

– Хорошо. Только получу почту.

– Почта может подождать. А я не могу из-за вас весь день сидеть в кабинете. Это распоряжение Наумова.

– Сейчас зайду.

Я бросаю трубку на рычаг, и тут же телефонный звонок:

– Заберите переплет для Сидорчука.

– Хорошо.

К другому уху я подношу трубку городского телефона:

– Позовите Рившиса.

– Его нет на месте.

– Когда вы зайдете?
– спрашивает местный телефон.

– Минут через тридцать.

– И посмотрите в коридоре, - требует городской.
– Он всегда там курит.

– Если б можно было через тридцать, я занесла бы сама, - возмущается местный.
– Безобразие! Сидят молодые девки. Ничего не делают. Знают только весь день по этажам бегать. Да с мальчишками лясы точить. Совсем уже стыд потеряли. Пожилая женщина должна переплет таскать. Я вот сейчас позвоню вашему начальнику, пусть он вас научит уважать старших. Где это видано...

Я называю номер телефона Левчука и кладу на место трубку местного телефона. "Телефончик, миленький, - смотрю я на аппарат, - ну, минуточку, ну, помолчи". Телефон молчит. Я благодарно улыбаюсь ему и бегу к дверям, выглядываю в коридор и зову к городскому телефону Рившиса.

Наша комната уже не кажется огромной. В ней тесно, шумно. Вокруг столов сидят и стоят посетители. Горностаев отрывается от бумаг, говорит возмущенно-просительно:

– Товарищи, тише! Невозможно же работать.

Я мельком взглядываю на часы и ужасаюсь: с начала рабочего дня прошел целый час, а я еще не сделала ничего: и почта не получена, и пропуска не забраны и переплет где-то...

Что же сначала? Все-таки, сначала я получу почту. Вдруг там что-нибудь срочное.

Я встаю из-за стола, но тут ко мне подходит Белый. О чем бы Белый ни говорил, он всегда говорит так, словно жалуется:

– Наточка... ну, напечатайте мне письмишко. Ну, не могу я ждать. Ну, ее к черту, почту. Никому она не нужна. А мне надо срочно ехать в одно место. С одним пустячком. Ну, вот так всегда. Нужно сделать какой-то пустячок, а вертишься и крутишься весь день. Наша жизнь не приспособлена. А толкают меня, гады, во все дыры. Ну, не могу же я быть сразу и стоматологом, и гинекологом. Ну, напечатайте же, Наточка. Очень срочно. Ну, почему все всё не могут. Только я один всё могу. Ну, почему я не могу сказать: я этого не умею, я не знаю, как это делать? Ну, когда же вы научитесь? Вот у нас женщина была одна, секретарь. Ну, такая, знаете, расфуфыренная с виду. А как посмотришь изнутри. Ну, ничего она не умеет. Ни за что бы на такой не женился. Да, женщины, женщины. Все вы такие.

Я иду в кабинет Левчука, там я печатала вчера для него вечером срочные бумаги и там осталась стоять моя машинка. Белый идет следом:

– А вот один мой приятель меня все просил: ну, познакомь, мол, с кем-нибудь. Ну, я его и познакомил с одной. А она, нет бы в комнате убрать, говорит, давай в кино сходим.

Нас догоняет Родионова:

– Наталья, напечатай.

Родионова всегда особо выделяет голосом "Наталья". Мы с ней тезки, и это совпадение возмущает Наталью Георгиевну. Когда наши старички обращаются ко мне "Наталья Георгиевна", Родионова начинает метаться над своим столом:

– Девчонка! Какая она Георгиевна? Еще даже не замужем. Если уж так хочется по имени-отчеству, могла бы на работе представиться как Григорьевна.

– Наталья! Напечатай. Только, пожалуйста, поскорее. Нет, сначала мне. Белый подождет. А мне уже звонили из центра, - не переводя дух и не делая пауз, что положены в местах знаков препинания, говорит Родионова.

Рядом с Родионовой, всегда куда-то устремленной, кажется, что остальные сотрудники отдела, а в первую очередь я, всячески стараемся увильнуть от работы, и только она одна делает все и за всех. "Здравствуйте", - слышу я и оглядываюсь, чуть замедляя шаг, и тут же за спиной Родионова:

– Там телефон звонит, а ты в коридоре разговариваешь. Как тебе не стыдно? Не за это ты зарплату получаешь.

Из смежных организаций Наталья Георгиевна возвращается всегда с двумя полными сумками и, усевшись за свой стол, долго рассуждает вслух, поскольку сейчас в каждой сумке килограммов. Каждый день за столом Натальи Георгиевны сидит ее дочь, тихо с ней беседуя. Часто к Родионовой заходит сын. А последние дни она подолгу разговаривает в вестибюле с мужем. Дочь ее - беременна, сын разводится с третьей женой, у мужа участились сердечные приступы, а я - не замужем, у меня никаких хлопот и забот, мне бы работать и работать. Но когда Наталья Георгиевна выговаривает мне, как мне надо относится к работе, я думаю не о том, как повысить производительность своего труда, а какие цифры проставила бы я ей в табеле на зарплату, если бы наши часы показывали чистое, как на хоккейном поле, время.