– Аи да петух!

Захар Фомич сидел неподвижно, дрожа внутренно и еле переводя дыхание.

– Молодец, "Соловой"!
– поощрял Зазубрин.
– Слева его бери! Слева... слева!

– Не учи: учить уговора не было!
– засмеялся кто-то.

Зазубрин, встретясь глазами с фельдшером, улыбнул

ся углом губ в ответ на его подмигивание, обращенное в сторону Захара Фомича.

– О! Ловко!
– воскликнули сразу два голоса, а затем заговорили и зашептали все:

– На шпору надел!

– Смял!

– Пропал "Соловой"!..

Но "Соловой" еще не пропал. Оба борца были измучены и, разинув клювы, кружились друг за другом, шумно и хрипло дыша. Кружась, они отдыхали, но в то же время следили один за другим и за самим собою, готовясь или напасть внезапно, или отразить удар, - пока же бессмысленно и беспорядочно долбили друг друга в головы. На войлоке краснели свежие кровяные следы, валялись обломанные перья, которые шевелились при всяком повороте бойцов.

– А у какого-то клюв гремит, - заметил трактирщик, загибая рукою ухо.

– Да, да. Кто-то разбил себе клюв.

– "Соловой" разбил! Это у него гремит, - слушайте, - подтвердил фельдшер, указывая пальцем на петуха, который изнемогал и еле защищался.

Зазубрин, взглянув исподтишка на Захара Фомича, наклонился к нему, чтобы что-то сказать, но не сказал ни слова, а только усмехнулся и покрутил головой.

– Долго что-то они, - заметил, наконец, фельдшер.
– Все равно, теперь ясно: "Соловому" конец.

Захар Фомич поднял голову и долгим тяжелым взглядом посмотрел на фельдшера, потом на Зазубрина, как бы говоря: что ж вы уверяли-то?

– Ошибся, Захар Фомич!
– ответил Зазубрин, виновато вздыхая.
– Будь сухой зоб - совсем дело иное. А у него хлебный... кто ж виноват?

Захар Фомич еще раз поглядел на всех - все лица были недоброжелательны - и как-то сразу опустил голову, точно она сама обессилела и повисла на грудь.

– Петенька!
– жалобно и нежно прошептал он.

Вокруг сдержанно засмеялись.

"Соловой" напрягал последние силы. Ноги и голова его были в крови. Кровавыми пятнами пестрел войлок.

"Черный" между тем взлетал и прыгал и наносил "Соловому" новые раны.

– Верный, верный петух!
– одобрял его фельдшер.

– Конец "Соловому"! Кончено!
– заговорили все, глядя на бой.

– С выигрышем, Гаврила Михайлович!
– поздравил кто-то кондитера.

Кондитер хотел было улыбнуться, но, завидя, как "Соловой" стал круто заходить, очевидно с каким-то серьезным и обдуманным намерением, вдруг закричал на поздравителя:

– Молчать раньше времени!

Намерение "Солового" заметили все - и все забеспокоились.

Позволяя долбить себе голову и не защищаясь, он все круче и круче заходил, меняя направление и обманывая зоркость врага.

– К глазу... к глазу пошел!
– зашептали вокруг, одни с тревогой, другие с одобрением.
– К глазу идет!..

Захар Фомич задыхался; сердце в нем усиленно колотилось, немел язык, дрожали губы и щеки, моргали глаза.

Кондитер стоял, ухватив себя обеими руками за виски, с остановившимися выпученными глазами, трактирщик попрежнему благодушно улыбался, подпирая руками бока и растопырив ноги.

– К глазу... к глазу, - шептали Зазубрин и фельдшер вместе, среди общего затишья и напряжения.

– Эх!
– взвизгнул кондитер, махнув по воздуху кулаком.
– Черт проклятый!

– Глаз вышиб! глаз!
– зашумело все собрание.

После напряженного ожидания все вздохнули свободней, точно свалилась гора с плеч. Никто не поморщился.

Только Захар Фомич закрылся на секунду руками и прошептал что-то.

Петухи вновь запрыгали один на другого.

"Соловой" часто падал и, видимо, изнемогал совершенно.

Кондитер и все ободрились.

– Схитрил!
– проговорил Зазубрин, с усмешкой взглядывая на Захара Фомича.
– А все-таки не взять! Силенки не хватит.

– Ну-ка, "Черный", хвати еще разик! Так! Ну, еще...

так! Ха-ха-ха!
– залился фельдшер самодовольным смехом.
– Не вывернешься!

"Соловой", однако, вывернулся из-под "Черного"

и перескочил на сторону слепого глаза.

Снова они закружились в клубке.

Кондитер стоял с побледневшими губами: он сознавал опасное положение своего петуха.