– Нет, нет, нет!
– засуетился Захар Фомич.
– Нет, этого нельзя. Я уж лучше сам его сюда принесу...

– Все одно: можно послать, - проговорил трактирщик, - только записочку к домашним.

– Нет, я сам принесу, сам принесу!

Захару Фомичу подали пальто и просили не обманывать, чтоб им не напрасно дожидаться. Когда он вышел на улицу, ему вспомнился Травников. Где он? куда девался?

С ним было как-то удобнее, все-таки свой человек.

– Что это по ночам-то стали гулять?
– сердито встретила Матрена Захара Фомича.
– Спать пора!

– Это... Матреша... гм! Дай-ка мне фонарь... Зажги, я пойду тут... петуха погляжу.

– Какого еще петуха? Зачем понадобился? Идите, что ли, в горницу, а то надует, после кашлять будете. Идите, идите спать. Нечего!

В трактире между тем стоял шум. В первой комнате повздорили двое гостей и кричали один на другого; где-то весело спорили и смеялись; где-то нетерпеливо стучали стаканом...

Озираясь вокруг, Захар Фомич торопливо прошел этой комнатой, неся петуха под полою.

В "уважаемой" уже никого прежних не было; только толстый краснощекий гость сидел одиноко за бутылкой пива и курил сигару.

– Туда пожалуйте, - многозначительно кивнул трактирщик, явившийся к Захару Фомичу.
– Пожалуйте, провожу.

Они прошли через кухню и вышли на двор.

– Пожалуйте-с!
– предложил трактирщик, отворив дверь небольшого дощатого балагана, освещенного яркой висячей лампой.

– А, принесли! Вот спасибо, Захар Фомич, - послышался голос Зазубрина.
– Позвольте-ка полюбопытствовать.

Петух стал переходить из рук в руки. Нюхали его гребень, пробовали его зоб и ноги, делали различные замечания.

– Великолепный петух!
– решил Зазубрин.

– Зоб-то хлебный, - не сухой зоб!
– слышались голоса.
– Хороший петух. Хороший, рослый! А клюв-то какой:

орел настоящий!

– Садитесь, господа хорошие, что же так-то стоять!
– предложил трактирщик.
– В ногах правды нет: стоять - зря силу терять, а посидеть отдохновение иметь!

Захара Фомича усадили на деревянную скамью, и все разместились, продолжая говорить и расхваливать петуха.

Они сидели вокруг трехаршинной круглой арены, огоророженной невысоким барьером.

"И правда, точно в цирке", - весело вспомнилось Захару Фомичу.

Вокруг арены высились в два ряда деревянные скамейки, на которых и сидели гости. Травникова еще не было.

Захар Фомич пустил на арену своего петуха под общие похвалы и восторг.

– Этому петуху нет соперника!
– воскликнул фельдшер.
– Что рост, что клюв - удивительное дело!

– А каковы у него шпоры!

– И красивый какой!
– добавил хозяин.
– Перо хорошее, и ноги здоровые. Петушок, можно сказать, аглицкий.

Заморского фасона важная персона!

Захар Фомич умилялся все более: как же так - до сих пор он никого не знал, а о нем, оказывается, все слышали и даже знают, что у него петух замечательный.

Петух одиноко и важно расхаживал по арене, повертывая вправо и влево голову, точно тянулся спросонья, и, очевидно, недоумевал, куда занесла его судьба. Он глядел и не думал, конечно, что значат эти кровяные брызги, запекшиеся на холсте барьера, что значат черные пятна на сером войлоке, по которому он так величественно ступал.

– А мой вот какой будет!
– сказал кондитер, появляясь с черным петухом в руках.

– О, славный какой!
– восторгался фельдшер, исподтишка толкая Захара Фомича.
– Славный, славный!
– А когда заговорили другие, он шепнул ему: Дрянь петух против вашего!

Зазубрин тоже хвалил черного и тоже сказал на ухо Захару Фомичу:

– В суп его пора, а не в бой.

– Мой петух ничего себе, да вот беда: не пробован!

Кто его знает, вдруг побежит?
– неуверенно сказал кондитер.

– За хохол тогда!
– пошутил кто-то.
– Не бегай! Не вводи в убыток хозяина.

– Только попробовать хочется. Я бы уж, так и быть, поставил бы десятку. Только не с вашим, Захар Фомич. Мой вашему не ровня.

– Я ведь показать только принес, - ответил Захар Фомич.
– Я драться не пущу.

– С вашим и я не стану. Разве возможно!

– Бейтесь, Захар Фомич, бейтесь!
– зашептал опять фельдшер.
– Бейтесь на всю четвертную. Что вам? Двадцать пять рублей положите в карман, вот и все. Только и дела!