– - Как в аэропорту Лод слез, так ты в свободной стране. Понял? Влип по самые уши!
– - объяснял Науму веселый парень, который торговал часами, нацепленными у него до локтя.

"Ручная работа" взмахом руки заставил парня испуганно ретироваться, исчезнуть. Оглядев Наума с головы до ног, пояснил на всякий случай: -- Мы эмиграция не политическая, а экономическая. Мы правительства не судим. Вы меня поняли, господин хороший? Давно из Израиля, если не секрет?.. Два дня? Так, может, ваши Гуры еще не доехали? Сидят на границе -- поют Лазаря. Кстати, какой у них документик?

– - Точно не скажу. Они были в Израиле... почти три года.

– - Э-э, господин хороший, -- протянул "Ручная работа", -- так они в гетто! Некуда им больше деться!

– - В каком еще гетто?!

– - В израильском гетто! Записывайте улицу... Тут такое колесо, -добавил он, взглянув на ошеломленного незнакомца в армейском плаще.
– - Ежели у тебя в руках законное лиссе-пассе, в Италию, где есть "Хаяс", -- сами видели, -- ни-ни. А сумел прорваться через границу, ликуй Исайя, ты под крылом "Хаяса". Доплыл!.. Никто не спросит, как ты сюда попал, никто не смеет турнуть из Италии вон... Но, коли в руках -- "синюха", то есть форменный израильский паспорт, "дракон", в Италию -- пжалте! Но... к "Хаясу" или еще куда -- не ходи. Такое колесо! И так, и этак, извините, яйца прищемят... Что же сразу не сказали, что они с "синюхой"?

– - Значит, все это правда?
– - тихо спросил Наум, записывая названия улиц на папиросной коробке.
– - Правда, что в Брюсселе голодовка?

– - А что делать людям? Гетто не сахар, господин хороший. Изгой он и есть изгой. Одно только -- собаками не травят.

– - Да, но... в двадцатом веке... загонять евреев в гетто -- стараниями еврейского государства?

"Ручная работа" повернулся к Науму спиной.
– - Мы эмиграция не политическая, а экономическая, -- донеслось до него.
– - Нам никакая власть не помеха, кроме совейской...

Адреса на папиросной коробке привели его на узкую и сыроватую улочку без тротуаров, по которым мчались маленькие "фиаты", заставляя прохожих прижиматься к полуоблупленным стенам. В первой же квартире, в которую он постучал, знали о приезжих по фамилии Гур, и мальчик с ободранными коленками, в кипе на затылке, подвел Наума к нужному подъезду. По дороге был магазин, Наум купил итальянское "кьянти" -- самую большую бутыль в плетеной корзинке, набрал разных сыров, маслин и ввалился в квартиру, странно похожую на московскую "коммуналку" тридцатых годов. Пожалуй, коридор был пошире, да на стене не висят корыта. А в остальном, -- по количеству дверей, разнообразию запахов, да кухне в конце коридора, из которой выглянуло несколько женщин, точь-в-точь московская коммуналка"...

За обшарпанной дверью отозвался звучный мягкий голос Гули."Кен!.. воскликнула она на иврите.
– - Да! Наум ввалился в комнату, бросил бутыль и пакеты на кровать, обнял Сергуню, шагнувшего к нему, затем Гулю, которая по-прежнему стояла руки "по швам", как солдат.

– - Здравствуй, изменщица!
– - воскликнул Наум.
– - Ты снова "лопухнулась"? Забыла, как мы с тобой мчались в Малаховку, к нашим "подписантам"...

– - Я ни о чем не забыла, -- Геула ответила жестко, без улыбки, и Наум обругал себя за скомороший тон.

Больше об отъезде не говорили. До самого вечера. Сергуня снял со стены гитару и забренчал любимое:

– - Мой друг уехал в Магадан, Снимите шляпу, снимите шляпу...

Глаза у Геулы стали влажными. Она встала со стула, и Наум испугался -уйдет!.. Но она, видно, пересилила себя, принялась рассказывать, не дожидаясь вопросов и уходя от того, что Науму не терпелось узнать прежде всего: "Почему?!" Если поверить, ее мучил сейчас лишь позорный стресс немоты. В Израиле, наконец, обрели язык, и снова улица, магазин, автобус, полиция, - все доводит до исступления...

– - Не корчь жалких рож, Наум!
– - перебила она самое себя.
– - "Гетто! Гетто!" А что такое Берлинская стена? Или московский ОВИР?.. Что еще ждать от социалистов? Первая заповедь -- запереть собственных граждан на замок!

Сергуня кинул гитару на койку.
– - Берлинская стена? 0'кэй!
– - Он усмехнулся одной щекой.
– - У кого есть тридцать-сорок тысяч долларов, идет в любое посольство, заявляет, что хочет открыть в их стране "дело", и все! При мне израильтянин показал в американском посольстве свой долларовый счет. Пока он заполнял бумаги, ему даже кофе принесли. Заперли нас, у которых ни гроша за душой.
– - Сергуня прошелся по комнатке, руки за спиной, повернулся к Науму.
– - Это как чума! Есть международный закон о беженцах. На раздумье человеку дается один год. Где он, закон? Ты видел, как перехватывают людей с "лессе-пассе"? На всех дорогах. Французские ажаны. Итальянские карабинеры. Все топчут ногами международные законы -- по просьбе правительства Ицхака Рабина. Это не чума?.. Могила, острят, теперь живет над Атлантическим океаном, в "Боинге". Что он нам еще готовит, этот сталинский сокол... в сионистских перышках?
– - Сергуня снова помотался из угла в угол своей дергающейся нырковой походкой, схватил гитару.

Он быстро устал, и гитару попросил Наум. Наум играл лучше, почти профессионально. Не случайно его незатейливая песенка о любви к тель-авивской тете стала почти знаменитой. Он помотал длинной шеей и, взяв аккорд, затянул своим высоким, "бабьим" голосом: -- Хава, Нагила хава!..

В стенку постучали кулаком. Сильно. Требовательно. Наум растерянно огляделся.

– - Не расстравляй душу, -- сказала Геула, накрывавшая на стол.
– Вокруг люди.

– - Кто они?
– - почему-то шепотом спросил Наум.
– - Вроде вас?