– Это ты, Роман?

– Рядом, значит, с холуем стоял!
– с удовлетворением догадался Казарян. На что холуй отреагировал немедленно:

– Полегче, ты, пока уши целы!

– Мусульманин, что ли?
– опять в догадке осведомился Казарян.

За дверью отчетливо заскрипели зубами, сразу же шум легкой борьбы, а затем успокаивающий всех и вся голос Ходжаева:

– Уймись, Аскерчик, он не со зла!

– Он у меня еще попляшет, армянская морда!
– не успокаивался холуй, в голосе которого уже ощутимо скрежетал акцент.

– Спокойней, спокойней, Арсенчик! И учти, во мне одна восьмая крови армянская - с едва уловимой угрозой завершил миротворческую свою миссию Ходжаев и открыл дверь.

– Ходжикян!
– подтверждая частичную принадлежность визави к армянскому народу, приветствовал его Казарян.

– Казаров!
– обрадовался возможности исковеркать фамилию гостя Ходжаев. Довольные каждый самим собой, они, обнялись, похлопали друг друга по спинам и расцепились, наконец.

Казарян огляделся. У вешалки, роскошной вешалки - гардероба стоял рослый кавказский качок - сверкал глазами и тряс губами. Казарян, на ходу снимая плащ, направился к вешалке. Качок стоял, как приколоченный к полу. Казарян, стараясь не задеть его, повесил плащ, двумя руками погладил свою прическу и вдруг неуловимым коротким движением нанес кованым башмаком страшный удар по левой голени кавказца. Ничего не понимая от дикой шоковой боли кавказец медленно сгибался, когда Казарян ударил его правой в солнечное сплетение. Качок не сгибался, он теперь сломался на двое. Казарян схватил его за волосы и ударил его голову об резко идущее вверх колено. За волосы же с трудом отбросил в сторону.

Ходжаев задумчиво наблюдал за этой операцией. По завершении ее подумал немного, разглядывая существующего в отключке телохранителя, и твердо решил, что:

– Ты прав, Рома. За неуважение, за невоспитанность надо наказывать. Они вдвоем ждали, когда молодой человек откроет глаза. Он открыл их минуты через две, а еще секунд через двадцать взгляд этих глаз приобрел некую осмысленность. Теперь он мог кое-что понять (из элементарных вещей), и поэтому Казарян объяснил ему:

– Я - не армянская морда. Я - пожилой, уважаемый многими неплохими людьми человек, который повидал на своем веку многое. В том числе и таких бакланов, как ты. Запомни это, каратист.

Баклан-каратист смотрел на Ходжаева, который сочувственно заметил:

– Никогда не выскакивай, не спросясь, Аскерчик. Встань и умойся, - и уже Казаряну: - Прошу, Ромочка.

И ручкой, эдак с вывертом изобразил приглашающий жест вообще и ко всему: входи, пользуйся, бери! Казарян осмотрел извивающийся коридор со многими дверями и полюбопытствовал:

– У тебя музыкальная комната есть?

– У меня все есть, как в Греции.

– Вот туда и пойдем. А ты еще и грек, оказывается?

– Был одно время.
– Признался Ходжаев, увидев, что каратист, пошатываясь, направился в ванную, распорядился ему вслед: - Умоешься, слегка очухаешься - нам выпить в студию принесешь.

И впрямь студия, звукозаписывающая студия с новейшим оборудованием.

– Включи чего-нибудь погромче, - попросил Казарян, взял в каждую руку по стулу и поставил их рядом с большим динамиком. Ходжаев поиграл на клавиатуре пульта, и понеслась Мадонна. Вкусы у кандидата искусствоведения были примитивные. Кандидат еще что-то поправил на пульте, убедился, что все в порядке, и направился к Казаряну и двум стульям. Уселись.

– Следовательно, ты считаешь, что меня слушают, - констатировал догадливый Ходжаев.

– Вероятнее всего, Ленчик.

– А почему, как думаешь?

– Потому что ты на них работаешь.

Мадонна сексуально визжала. Ходжаев, мутно глядя на Казаряна, подмычал мелодии, не стесняясь, энергично поковырялся в носу и, естественно, хорошо подумав во время свершения перечисленных актов, спросил:

– Считаешь, что я в Конторе служу?

– Для такого вопроса ты слишком много думал. Значит, ты думал о другом, Ленчик. Темнить собираешься?

– Сейчас я никому не служу, - цинично (не отрицая, что служил, когда надо и кому надо) признался Ходжаев, а далее продолжил уже о другом:

– Времени совсем нет, понимаешь, Ромочка? Игорный бизнес, оказывается, непростая штука. Кручусь, как белка в колесе, по восемнадцать часов в сутки.

– А с дамочками как?
– тоже о другом спросил Казарян.

– С дамочками туго. Забыл, как это делается.

– И не вспомнил, когда к тебе Татьяна Горошкина явилась?

– Так, - выпучив от сосредоточенности глаза, бессмысленно изрек Ходжаев и повторил: - Так... что ты знаешь, Рома?

– Я разбежался и тебе все сказал. Мы еще с тобой долго-долго говорить должны. Предварительно. Будем говорить, Ленчик?

Мадонна завопила о другом. Шелковое покрытие динамика аж слегка шевелилось от этих воплей. Ходжаев думал. Подумав, ответил вопросом же:

– Есть ли смысл в этом разговоре?

– Твой вопрос, как я полагаю, надо понимать так: "Что я буду с этого иметь?" Отвечаю: полезную для тебя информацию.

На этот раз времени на размышления у Ходжаева оказалось намного больше: от дверей Арсенчик катил сервировочный столик с бутылкой виски, чашей со льдом и тарелкой с соленым миндалем.