– Тебе никуда не нужно?
– папа многозначительно пошуршал бумагой в кармане. Мама разгружала снедь. Выкладывая продукты, она шепотом перечисляла их названия.

Сын замотал головой.

– Смотри!
– отец начал складывать горку из мелкого мусора.

– Что жечь-то будем?
– спросил мальчик.

Тот, склонившись над сором, предпочел не поднимать глаз. В мыслях же папа обругал себя последними словами.

– И верно: о дровах-то не подумали!
– весело согласилась мама. Главное, лесом шли! Сто раз могли бы наломать.

– Я сейчас наломаю, - сказал сын и встал.

– Сиди, - возразил отец.
– Напорешься там на что... С тобой вечно так. Я сам схожу. Я думал...

Он так и не договорил; предложение осталось недоделанным. Интонационный подъем, обещавший последующее оправдание, торчал завитком собачьего хвоста.

Взяв пакет, папа легко сбежал с холма и быстро пошел к лесу.

– Помогай пока нанизывать, - мама протянула мальчику длинный прут и эмалированную мисочку с нарубленными сосисками.

– Ладно, - пожал плечами мальчик.
– Ой, гляди - что это такое?

Он ковырнул щепочкой какой-то предмет и вдруг резко отпрянул, инстинктивно поджимая ноги. Мама бросила миску и поспешила к нему, готовая ко всему.

– Змея?
– спросила она в ужасе, еще не успев разглядеть штуковину, которая напугала сына.

– Не змея, - пробормотал мальчик.
– Гадость какая-то. Смотри - вон ползет.

Мама вытянула шею, присмотрелась и тут же заметила мерзкое существо величиной с мизинец. Это был гадкий от непонятности, слепой батончик серого цвета, с шипом. Он выглядел абсолютно гладким, без признаков глаз и без намека на конечности; несмотря на это, батончик перемещался посредством тошнотворного внутреннего сокращения. Маму передернуло; мальчик уже пришел в себя, подбежал к корзине, вытряхнул из стеклянной банки вареные картофелины и быстро вернулся.

– Куда ты картошку дел?
– всполошилась мама и оглянулась.

– На газете она, - сосредоточенно буркнул сын и накрыл существо банкой.
– Пусть папа посмотрит, он все знает.

Отгородившись от батончика стеклянной стеной, мальчик успокоился, лег на живот и принялся рассматривать пленницу. Он уже приписал ей женские родовые качества, автоматически называя батончик то гусеницей, то личинкой. Штуковина медленно извивалась, размахивая шипом. За спиной послышались шаги: показался папа, несший хворост в пакете, будто возвращался из супермаркета. Он переступил через сына и вывалил трухлявые сучки на холодную плешь, оставленную прошлыми кострами и такую аккуратную, что она походила на след от летающего блюдца.

– Посмотри, кого он поймал, - пригласила мама.
– Кто это, как ты думаешь?

Папа степенно приблизился к банке, присел на корточки. Повисло молчание.

– Не знаю, что это, - процедил папа сквозь зубы.

– Гадость такая, что хочется камнем, - признался мальчик.

– Оно живое, - тому вспомнились догмы нравственного воспитания: деревья кричат, и так далее.
– Без нужды никого нельзя бить камнем. Оно тебе что-нибудь сделало?

С этими словами отец осторожно наклонил банку, подцепил ее краем увертливый батончик, сбежал по склону и вытряхнул содержимое в траву.

Довольный, он вернулся, вынул из корзины термос и тщательно ополоснул банку.

– Иди мыть руки, - позвал он сына.

Мальчик скривился:

– Но мы же на пикнике, - протянул он заунывным голосом.
– Кто же моет руки, когда пикник?

– Иди сюда, - повторил папа, и сын не стал ждать третьего раза.

Он, хмурясь и пошмыгивая носом, подставил кисти под слабую струйку воды.

– Все равно измажусь костер разжигать, - пообещал мальчик.

– А ты и не будешь разжигать, - пожал плечами отец.
– Ты же ни черта не знаешь, как это делать. Разве ты что-нибудь разожжешь на таком ветру? Тут сноровка нужна.

– Но хоть газету-то можно?
– от огорчения тот сорвался на лай.

– Иди матери помоги, - отозвался папа.

Он и впрямь очень ловко развел костер; хворост занялся уже со второй попытки, и пламя стлалось пришибленным лисом под порывами ветра. Отец отряхнул руки от невидимой грязи, встал во весь рост и победоносно посмотрел на жену и сына.

– Скорее, - поторопил он их.

Мама проворно поднялась, держа в руках три длинных прута, прогибавшихся под грузом снеди.

– Я уж и так спешу, - сказала она.
– Ветер усиливается. Как бы крышу не сорвало.

Папа заключил себя в объятия и поежился. Набежала тень. Он принял прутья, возложил их на кривые рогатины, и скороспелый жертвенник заработал в полную силу.

Есть сели минут через десять, когда ломтики съестного, некогда розовые, сделались черными и покрылись густой испариной. Папа, спеша покончить с едой, впился в самую середку так, что едва не перекусил прут. Сын орудовал пальцами, сдирая кружок за кружком.

– Не чавкай, - укоризненно сказала мама.

– Пусть чавкает, - разрешил папа.
– Это правильно. Чтобы было вкусно, всегда надо немножко почавкать.