Шрифт:
– И что же вы?
– через силу спросил я.
– Что я?
– горестно повторил старик.
– Я выполнил его желание. Не будь я кукольник, если я не вложил в эту работу всю душу! Едва отец девочки оставил меня, я принялся за дело: положил голое тельце на стол для бальзамирования, обмыл его холодной водой и острой бритвой провел длинный надрез вдоль левого бока, от нижнего ребра до тазовой кости. Через этот надрез я вытащил легкие, желудок, печень и кишочки. Взамен я вставил туда часовой механизм. Он заполнил все пространство грудной клетки и брюшной полости. Вскрыв черепную коробку, я заменил головной мозг на механизм, регулирующий вращение шеи и глазных яблок. Крошечный рычажок управления я вывел на затылок, защитив его хитроумной крышечкой и замаскировав волосиками. Скажу, не хвастая, мне удалось сделать невозможное: я добился сохранения всех жизненных соков мумии, благодаря этому она и выглядит совершенно как живая. Была глубокая ночь, когда я стянул края надреза вместе и зашил его суровой ниткой. Мертвая девочка лежала передо мной на столе, такая же недвижная, как и в самом начале. Но теперь... стоило мне повернуть потаенный рычажок у нее на затылке, и она оживет... откроет глаза... произнесет свои первые слова... Произнесет ли? Внезапное сомнение охватило меня: а вдруг все мои расчеты окажутся неверными и она даже не пошевелится? Плохо соображая, что я делаю, я отыскал брошенный в угол баул, на дне которого валялась скомканная одежонка девочки, натянул на голое тельце трусики и платьице, обул ножки в сандальки и, посадив девочку на столе для бальзамирования, повернул рычажок. Ничего не произошло. Я отпустил ее - она продолжала неподвижно сидеть передо мной, свесив ножки с высокого стола. Она и не думала оживать! Я представил себе, каким будет лицо ее отца, когда он поймет, как жестоко ошибся во мне, и громко засмеялся. Стоя посреди мастерской, я хохотал, как сумасшедший. Затем, обессиленный, свалился на лежак и впал в оцепенение. Сколько я проспал? Не знаю. Придя в себя, я сразу взглянул на стол для бальзамирования. Стол был пуст. Я обошел всю мастерскую... я заглядывал за драпри... я обыскал все кладовые и чуланы... девочки нигде не было. Меня окружали только бездушные фарфоровые куклы с мертвыми улыбками на мертвых губах. Они словно бы издевались надо мной. Тогда я схватил большой молоток, которым насаживал шестерни на ось, и принялся крушить то, что еще совсем недавно составляло мое счастье... Я поранил руку фарфоровым осколком, и это немного отрезвило меня. Пока я заматывал руку тряпкой, на лестнице послышались тяжелые шаги; я торопливо спрятался в кладовую и через приоткрытую дверь увидел, как в комнату входит отец девочки. Он огляделся, громко чертыхнулся и бросился к телефону. Из его разговора я понял, что он решил, будто бы я сбежал с его дочерью. Через знакомого психиатра он вызвал бригаду для поимки опасного больного. Так он выразился. Он объявил меня сумасшедшим! Когда за высоким окошком прошумела отъезжающая машина, я выскользнул из своего укрытия, сунул в карман все свои наличные деньги и, поднявшись наверх, задними дворами вышел на улицу. Я оставил дом и отправился на поиски своей девочки. Много дней прошло, прежде чем я случайно увидел ее издалека. Я позвал ее, но она даже не подошла ко мне. Ведь кто я был для нее? незнакомый старик, обросший щетиной. Я хотел догнать ее, но она словно бы играла со мной: то подпускала поближе, то отбегала на несколько шагов. Это преследование продолжалось еще несколько дней. Наконец мне пришло в голову, что ее пугает мой внешний вид; я зашел к парикмахеру, сменил одежду в супермаркете и стал совсем другим человеком. Моя девочка дожидалась меня у дверей, она словно бы уже привыкла к моей постоянной близости и не могла обходиться без нее. Кроме того, пришла пора заводить механизм. Да и некоторый ремонт ей бы не помешал. Понимаете?
– Старик усмехнулся.
– Вот так я и гоняюсь за ней по всему городу. Она хитрая... никогда не подпускает меня ближе, чем на несколько шагов... не верит мне. Вот смотрите, - он наклонился и поманил девочку пальцем. Девочка испуганно покачала головой.
– Видите?
– удовлетворенно произнес старик.
– Я же говорил вам, что она нуждается в ремонте. Всего-то и почистить несколько шарниров... там, на шее, под волосиками, у нее есть такая маленькая крышечка... о, совсем незаметная: я хорошо знаю свою работу... пара шурупчиков... пружинка...
Старик, как гусь, взглянул на меня боком.
– Эге, - сказал он, - похоже, вы мне не верите. Вы думаете, что перед вами живая девочка... премиленькая... с тонкой, мягкой, шелковистой на ощупь кожицей... вы думаете, что внутри у нее бьется маленькое теплое сердечко, посылающее кровь в ее слабенькие ручонки и ножки... ее взгляд кажется вам таким чистым, таким выразительным... Уверяю вас, вы ошибаетесь! Кукла! противная кукла! Все конечности - на шарнирах... глаза - обыкновенные стекляшки... Неужели люди настолько слепы, что не замечают подделки? Я устал, молодой человек... я устал обманывать... я ненавижу свою работу! Я ненавижу свою профессию! Помогите мне! Она нуждается в чистке, в ремонте. А я уже стар, я не могу угнаться за ней. Вот если бы вы... вы молоды, сильны... ведь вы не откажетесь помочь бедному старику? Всего-то и нужно, что подержать ее, пока я починю неисправность. Ну, что же вы?
Пока он говорил, с девочкой начало происходить что-то неладное. Она застыла в неестественной позе... побледнела... ее взгляд остановился... большие карие глаза остекленели... Это были все признаки приближения так называемого petit mal, малого эпилептического припадка, слишком хорошо знакомого мне, чтобы я мог ошибиться!
– Ну, что же вы?
– повторил старик.
– Живее!.. Держите ее!
Я послушно, хотя и против желания, встал с кресла и направился к девочке. Она сидела передо мной на корточках без малейшего движения, с открытыми стеклянными глазами. Я наклонился и подхватил ее на руки; я держал ее под мышки и под колени, чувствуя, как напряжено ее маленькое тельце; оно было твердым и упругим. Если бы старик не раскрыл мне глаза на истинное положение дел, я бы и вправду подумал, что все мышцы этой девочки свела клиническая судорога, характерная для petit mal.
– Кладите ее вот сюда, - сказал старик, одним движением руки смахивая со стола бумажную тарелку с курицей, зеленую пластмассовую вазочку и бутылку вина. Бутылка с треском разбилась о плитки пола, обдав его белые брюки красными брызгами, но он не обратил на это никакого внимания. Переворачивайте на живот... оттяните воротничок... Отлично!
Он дернул обеими руками, чтобы рукава не сковывали движений. В левой его кисти тускло блеснул столовый нож.
– Если бы вы знали, какое это удовольствие, - управлять своими куклами, - сказал он, - дергать за ниточки... заставлять их плясать и кривляться по твоей прихоти!
Он говорил со все возрастающим возбуждением, примеряясь ножом, перед тем как полоснуть им по натянутой кожице детской шейки.
Старик никак не мог выбрать подходящего места.
– Вы, конечно, следите за последними достижениями психиатрии? неожиданно спросил он.
– И вы, разумеется, знаете, что в основе всего лежит анализ? Анализ - расчленение, понимаете? Фигурально говоря, я произвел анализ вон той несчастной курицы, - он кивнул на пол.
– Именно так, я тщательно проанализировал ее. Понимаете меня, молодой человек? Старик засмеялся своей шутке.
– Сейчас мы вернем ее в норму, - сказал он.
– Прежде всего мы должны проанализировать причины, вызвавшие неполадки в ее механизме. И еще, вот что я вам скажу: если вы хотите чему-то научиться, то вы должны начать прямо сейчас. Держите скальпель, - он сунул мне нож, и я принял его из рук старика с большой неохотой.
Нож был тяжелый и теплый, как будто живой. У него был тупой закругленный конец, зато лезвие отточено до блеска.
– Ну, что же вы?
– подбодрил меня старик.
Я неумело провел ножом поперек детской шейки, рассекая кожу поверх напрягшейся мышцы... через лезвие и ручку ножа моим пальцам передалось тупое ощущение, будто я провел им по деревяшке... из-под лезвия лениво выкатилось несколько красных бусинок...
– Мастер, вы уверены?
– спросил я растерянно.
– Мне кажется, это кровь.
– Разумеется, это кровь. Я же говорил вам, что добился сохранения всех жизненных соков мумии. Хватит болтать, продолжайте!
Придерживая нож за спинку лезвия, я надавил сильнее... Кровь потекла ручьями из рассеченной надвое мышцы... воротничок белого ситцевого платьица быстро напитался ею, старик брезгливо отдернул пальцы... Надавив еще сильнее, я почувствовал, что лезвие ножа наткнулось на что-то плотное... похоже, это была связка...
– Здесь нет никакой крышечки, - проговорил я еще более растерянно. На лице у меня выступила испарина.
– Вы уверены, что это кукла, а не?..
Но договорить я не успел. Из открытых дверей ресторана донесся шум... послушалось множество голосов... захлопали двери... затопали ноги... На террасу выбежала миниатюрная девушка в кружевной наколке на голове и кружевном переднике официантки.
– Вот он!
– воскликнула она, указывая на старика.
Ее густо обведенные глаза окинули следы разрушения, учиненного стариком, красивое личико сморщилось. На меня она даже не взглянула. Посторонившись, пропустила вперед врача в белой шапочке и двоих санитаров в грязных халатах с засученными рукавами.