Пустые крашеные стены. Дверь из листа толстого матового стекла. Типичная обстановка больницы.

Теперь он чётко вспомнил и санитарку, кормившую его обедом. Вспомнил по ощущениям, не по образам. В памяти всплыли грубые санитары, делавшие инъекцию.

"Что-то они сказали важное... Голодарь?.. Нет, какое-то другое слово."

Ему казалось, что если он вспомнит этот набор звуков, то произойдёт что-то очень важное. Жизненно необходимое. Он поймёт, почему он находится здесь, чем он болеет...

"И вообще, что это за клиника? Может, психиатрическая?"

Это объясняло бы и его состояние, и странные , приводящие в бесчувствие и беспамятство уколы. Но откуда-то он знал, что в психбольницах обстановка другая. Например, нет тумбочек для личных вещей...

"Что же с ним произошло? Да и кто он, в конце концов?", - задав себе этот вопрос он, с ужасом, прогнавшим прочь остатки эйфорического состояния, понял, что не помнит этого. Он ещё раз огляделся, словно пытаясь в стенах, в окружающей обстановке найти намёк на своё имя, профессию. Но тщетно. Голые стены молчали. Да и что они могли сказать?

– "Пономарь."

Это слово внезапно словно высветилось из глубин памяти.

"Да!
– понял он, - так его звали. Но ведь это не имя, кличка. Кто же он такой на самом деле?"

Внезапно замигали лампы под потолком, зажглись. Пономарь зажмурился и услышал щелчок отпираемого замка.

В ярком свете он увидел парня в одежде никак не соответствующей лечебному учреждению. Вошедший носил потёртые джинсы и пёструю шелковую рубашку.

– Где я?
– слабым голосом попытался спросить Пономарь.

Вместо ответа парень исчез. Из коридора донеслась ругань, среди многоэтажного мата пациент явственно вычленил суть фразы:

– Кто допустил, чтобы он пришёл в себя?!

Послышался грохот, за ним быстрый топот двух пар ног и в палату влетели санитары. Во всяком случае, белые халаты на этих мужиках присутствовали.

– Что ж ты?
– плотоядно ощерясь спросил один из них, невысокий, начинающий лысеть брюнет.

Второй в это время с металлическим звоном опустил на тумбочку принесённый поднос.

– Сейчас уколемся, и больше никаких вопросов задавать не будем... Добазарились?

Пономарь хотел, было, отрицательно покачать головой, но пока он собирался это сделать, его рукав уже был закатан, а рука перетянута жгутом и к ней приближалась игла шприца. Поняв, что после укола он вновь потеряет сознание, пациент шевельнул рукой и острый металл вонзился не в вену, а около неё, в сухожилие. Руку пронзила острая боль, и тут же Пономарь получил увесистую затрещину.

– Не рыпайся, блин!..

Твёрдые пальцы схватили его за бицепс и за запястье. Игла тут же вонзилась вновь и Пономарь захлебнулся в подступившей к горлу эйфории.

На этот раз его посетили видения.

В этих не то снах, не то галлюцинациях, он точно знал кто он такой, но в той жизни это знание казалось не таким ценным, каким-то само собой разумеющимся. Словно понимание того, кто он есть, совсем не было ему нужно.

И там окружали его люди.

Странное дело, но все они казались Пономарю хорошими. Он вроде бы знал кто они такие, а вроде и нет. Но, в любом случае, они относились к его персоне с искренней любовью. Так ему казалось. Или не казалось, и так было на самом деле?-"Но где? Когда?"

Вот молоденькая девушка. И сам Пономарь почувствовал себя с ней молодым. Они идут по тропическому лесу, смеются, целуются и обнимаются на ходу. Потом выходят к океану, на белый сияющий коралловый пляж...

Их окружают покосившиеся пальмы. Из-под ног во все стороны бочком разбегаются мелкие крабы.

Одна часть сознания Пономаря понимает, что этого в действительности никогда не было, но другая знает, что так могло бы быть, если бы он согласился на какое-то предложение. И это "бы" вызывало в первой части его сознания смутное воспоминание о долгих сожалениях по поводу отказа.

"Да какого отказа?
– вот же он, с Лизой, на Филиппинах, и сейчас они пойдут к настоящему хиллеру... Перенимать опыт... Лизой? А кто это?.."

И вдруг всё окружающее становится зыбким, и сквозь него проступают контуры какой-то квартиры. Или даже не квартиры, а рабочего кабинета.

Пономарь вдруг понимает, что он находится на Петровке у своего друга. А вот и сам друг, в расстёгнутом милицейском кителе, что-то весело доказывает ему, Пономарю.

А память услужливо подсказывает, что этого друга уже нет в живых. Что если бы не глупейшая ошибка самого Пономаря, он бы не пострадал. Хотя и подходил ему срок, но причиной смерти послужила именно пономарская оплошность...