Перед судом на заводе разбирали персональное дело Бунчука, его исключили из комсомола.

Потом его осудили на три года заключения в исправительно-трудовой колонии. Тогда ему было девятнадцать.

Он знал, что виноват: во время стычки в кармане случилась железная штуковина, и он зажал ее в кулаке. Но считал, что не пьяница он и никакой не хулиган. Все так сложилось глупо и нелепо. Могло выйти и по-другому. Он же мог быть трезвым в тот вечер, парни могли ему не встретиться. И еще он рассуждал по русскому обычаю: "Ну, выпил! Ну, с кем не бывает... Ничего страшного!"

Можно проследить его жизнь после ухода из Васильевки, найти ошибку и подумать о будущем. Еще нет беды в том, что он перестал быть деревенским и не стал городским. Но он, несмотря на свое трудолюбие, оказался без дела, которое бы было ему по душе. Литейку он не любил, она приносила лишь более-менее хороший заработок. Это была жизнь без стержня, без главного дела, вокруг которого выстраивались бы другие интересы. Без этого - пустота. Человек хватается за что попало, все ему нипочем... И Бунчук упал.

Потекли серые дни заключения, скучная работа - делали сейфы. Он и здесь работал на совесть. По-другому у него не получалось.

Бунчук был освобожден досрочно, через год и восемь месяцев. На его счету числилось свыше тридцати благодарностей и одно взыскание: он взял на себя провинность соседа.

На волю Бунчук вышел с некоторым удивлением в душе и стыдом. Судостроительный завод принял его обратно, и оттуда написали, куда следует, письмо, что обязуются содействовать моральному перевоспитанию Виктора.

Был ли Бунчук к тому времени новым человеком и насколько он извлек урок из своего прошлого, в Николаеве в полной мере не смогли удостовериться. Он в скором времени женился и уехал из города. Осталась после него недалекая память, мол, был вот такой непутевый паренек и работать вроде бы умел, имел характер компанейский, да не заладилась у него судьба с самого начала. Не повезло. Бывает такое.

Бунчук уехал насовсем, но в Васильевку он тоже не вернулся.

У жены тяжело заболел отец, и молодые поехали к нему, в село Ново-Дмитровку. Там и осели. Надо было устраиваться, обживаться на новом месте. Бунчук отвык от деревенской жизни, а здесь он был для всех покуда еще чужаком, к нему присматривались и гадали: что за человек появился?

Председатель местного колхоза "Большевик" Э.И.Печерский не больно интересовался прошлым Бунчука, когда принимал его.

– Вот что, хлопец, - сказал Печерский.
– Я бы тебе с удовольствием сейчас дал хорошую машину. И я тебе ее дам. Но после. А сейчас у меня полный комплект шоферов. Поработай пока помощником комбайнера?

– Ладно, - ответил Бунчук, глядя в спокойные добрые глаза седоватого председателя.
– Поработаем помощником комбайнера.

Дома Люда поинтересовалась результатом переговоров с председателем, стала утешать. Однако Бунчук несколько удивленно приподнял брови, словно спрашивая: "Зачем же меня утешать?"

– Ну что молчишь?
– спросила Люда.

Она ждала ребенка. Ей самой было всего-навсего восемнадцать, а Виктору только на четыре года больше.

– Я не молчу, - улыбнулся Бунчук.
– Завтра иду на работу. Убегал из деревни, убегал, а видать, дурень был, что убегал!

Он, кажется, шутил, но у жены на сердце сделалось тревожно.

Комбайнер дядя Вася, лысоватый крепкий мужик с опаленным тяжелым загаром лицом, встретил Бунчука без особой радости. Бригадир комплексной бригады Мисивьянцев подвел к нему новичка:

– Вот. Значит, это тебе помощник будет. Виктор Бунчук фамилия.

Бригадир был хмур, неразговорчив. Его серые глаза глядели из-под нависающих бровей тяжело.

– Здравствуйте, - сказал Бунчук, улыбаясь хорошей, приветливой улыбкой.

Дядя Вася тоже невольно улыбнулся, глядя на него. Мисивьянцев молча отошел. Бригадир уже кое-что разузнал о Бунчуке, он любил знать о людях побольше, чтобы не было неожиданностей.

Дядя Вася, Василий Петрович Каралуп, был опытный комбайнер. Машина у него содержалась правильно, и на ней можно было делать дело. Уборку начинают на ранней зорьке, а шабашат к полуночи. День длинный, но летит быстро, нервно. Страда!
– и все забыто ради нее. Дядя Вася приходил на работу раньше других; комбайну нужен уход, где-то подтянуть, где-то смазать. Однако теперь, как приходил, встречал своего помощника.

Зорька розовела, и в воздухе пахло росой, промасленным металлом и дымком летних кухонь. Комбайнеры осматривали машину и трогались. Каралуп на поле уступал штурвал новичку, а сам завтракал на меже в тени лесозащитной полосы. Бунчук возвышался над полем спелой озими. Комбайн шел твердо, размеренно. Шумел двигатель, было пыльно, трясло.

Подходили грузовики, высыпалось из бункера зерно, которое шуршало и золотилось в утреннем свете.

Так прошел день, другой, перевалило за неделю. Бунчук исхудал, спал мало, ел больше всухомятку. Правда, в поле привозили обед. Ну а все остальное - ужин, завтрак - проходили кое-как, то в спешке, то в жуткой усталости. Лицо его было теперь будто выпеченное на южном солнце. Жена сперва удивлялась такой охоте и рвению, потом заволновалась: уж больно себя не жалеет, тоже ведь плохо. А он втянулся.