Шрифт:
– Но тут же трава...
Они шли травой, как джунглями. Сплетенная, крепкая и густая, стояла она лесом, хоть топором секи. Его очень удивляли какие-то зонтичные с деревянными и толстыми стеблями, как стволики бамбука.
– Сережа, а ты знаешь, что алмаз считался живым камнем? - заговорила она о своих любимых алмазах. - Говорят, что шлифовать алмаз должен один человек, смена мастеров отразится на игре граней. Нельзя делать перерыва в работе, иначе утратится яркость. Мастер должен быть в хорошем настроении вот тогда бриллиант выйдет чудесным.
– А говорят, что есть целебные камни...
– Сережа, так это же алмаз. Он укрощает ярость и властолюбие. Созерцание прозрачного бриллианта разгоняет хандру. В битве побеждает тот, у кого есть алмаз. Он сгоняет с лица "пестрый цвет". А если подержать алмаз в воде, а потом ее выпить, то придет счастье и здоровье.
Рябинин упрямо решил отыскать алмаз во что бы то ни стало, настоять воды и выпить - для счастья и здоровья, хотя у него было то и другое. Но про запас. Он еще не знал, как будет необходим глоток этой воды самой Маше Багрянцевой...
Видимо, он задумался. Она ждала, не понимая, почему разговор о ее работе привел к молчаливой заминке.
До этой паузы Рябинин решил не объяснять ей того, чего она не понимает и не поймет. Теперь это решение удивило его своей глупостью - объяснять, именно объяснять все со скрупулезной доходчивостью. Кому же, как не ему; кому же, как не ей.
– Вы не спешите? - спросил он.
– Нет-нет, у меня местная командировка на весь день.
– Не любите ее?
– Кого?
– Свою работу.
– Холодильники, морозильные камеры, рефрижераторы, криогенная техника... В общем, холодрыга.
Она передернула покатыми плечами, словно прислонилась к этой самой морозильной камере.
– Что делаете лично вы?
– Что придется. Знаете, почему я командирована в город? Ищу обои для начальника сектора.
– Как... обои?
– Начальник квартиру ремонтирует. Попросил найти красивые обои. Даже нарисовал какие...
– Вы на должности инженера?
– Старшего инженера.
– И вы... согласились?
– Рыба ищет, где глубоко, а молодежь - где легко, - усмехнулась она неуверенно, точно примериваясь, можно ли с ним так шутить.
Рябинин молчал. Была бы она посторонней, он бы с ней мгновенно распрощался, потому что не мог дружески беседовать с человеком, который бегает за обоями для начальника.
– Вы начальника любите, уважаете, жалеете?..
– Он мне нужен.
– Как нужен?
– Обещал помочь с диссертацией.
– Вы же не любите эту работу.
– Поэтому и хочу защититься, чтобы быть подальше от этой работы.
– Наверное, проще было бы ее сменить.
– Женщину-инженера нигде всерьез не принимают.
– Можно овладеть интересной специальностью...
– Какой специальностью? - спросила она с такой удивленной иронией, словно он предложил ей что-то неприличное.
– Мало ли профессий, - стушевался он.
– Кандидат наук получше любой профессии.
– Вряд ли.
– Может быть, мне пойти в ПТУ? - усмехнулась она, опять смутив его убежденной иронией.
Рябинин догадался, почему он, сорокалетний мужик, смущается двадцатисемилетней девицы, - за ее иронией стоял скороспелый опыт, стояли дяди и тети, извечные враги его, которые уж точно знали, что кандидат наук лучше ткачихи. Дочь Маши Багрянцевой... А не дочь ли тех ловких дядь и теть? Тогда он тем более должен хоть как-то вклиниться в ее представление о мире и, может быть, вклиниться в ее судьбу.
– Что вы любите делать?
– В каком смысле?
– Ну, готовить, шить, стирать, вязать?
– Люблю печь пироги.
– Так не пойти ли вам в кондитеры?
Она на секунду приоткрыла рот и дрогнула тонким носиком.
– Иронизируете?
– Это же лучше, чем старший инженер, бегающий за обоями для начальника. Это же лучше, чем заурядный кандидат.
– Я впервые вижу человека, который отговаривает быть кандидатом наук.
– Потому что вы и в кандидатах будете прозябать.
– Странно... Осуждаете благородное желание заняться наукой.
Те пройдошистые люди, которых не любил Рябинин, были откровеннее. Вот так, сидя с глазу на глаз, они бы никогда не сказали, что в них кипит благородное желание посвятить себя науке; они бы выразились прямее - мол, нужны кандидатские корочки; мол, жизнь есть жизнь. Но Жанна еще не была искушена жизненным опытом и поэтому не знала, что в очевидном выгоднее признаться.