Шрифт:
– А я ничего не понимаю в этих установках, и мой холодильник до того разболтался, что ходит по кухне.
– Что вы всем этим хотите сказать?
– Только то, что сказал, - нам с вами совершенно не о чем говорить.
Она, словно разрешая недоумение, медленно сняла свою могучую шапку - и открылось лицо, ничем не придавленное сверху...
Рябинин смутно отличал симпатичность от красоты. Возможно, она считалась бы красавицей, не коробь ее губы жесткие знаки надменности. Темные волосы и короткая, почти спортивная стрижка. Большие серые глаза, которые она то прищуривала, то расширяла, словно хотела испугать следователя. Арочки выщипанных бровей. Тонкий, стремительный носик. Белые худощавые щеки. Крашеные губы, казалось, куда-то тянутся - грешные губы. Она была бы красива, не коробь ее эти губы жесткие знаки надменности. Впрочем, знаки могли видеться лишь Рябинину.
Ей было лет двадцать пять.
– Вероятно, вы встречаете людей по одежке, - она расширила глаза, и те заиграли стеклянным блеском.
Странная гостья каким-то чутьем уловила источник его неприязни - не женским ли? Но она забыла про лицо, которое ярче любой одежки.
– Кстати, встречать по одежке не так уж глупо, - улыбнулся Рябинин.
– Внешность обманчива, Сергей Георгиевич.
Знает его имя... Могла спросить в канцелярии. Но зачем? Чтобы поговорить.
– Обывательская сентенция.
– Почему обывательская?
– Потому что внешность никогда не обманывает, - загорелся Рябинин, ибо задели его любимое человековедение.
– На шубу мою смотрите, - усмехнулась она.
– Внешность - это не только шуба.
– Что же еще? Форма мочек ушей?
– Лицо, глаза, мимика, манеры... Для следователя внешность не бывает обманчивой. Да и слов вы сказали достаточно.
Почему он с ней говорит? Нерасшифрованные бумаги ждут его, как некормленные дети. Потому что она спорит, а он не привык бросать начатую работу, не привык отступаться от непереубежденного человека, будь он другом, преступником или вот случайно зашедшей девицей.
– Я забыла... Вы же следователь.
– Ну и что?
– Вам нормальный человек не интересен. Вам этот... урка.
– А кого вы полагаете человеком интересным? Небось, кандидата наук?
– Не обязательно.
– Ну да, но желательно?
– Интересный... Это культурный, энергичный, современный и, может быть, загадочный...
– У вас, разумеется, все это есть?
– А почему бы нет? - спросила она с откровенным вызовом.
Чудесно. За окном хороший зимний день. Допросов нет. Он никуда не торопится и ведет себе неспешный разговор об интересных людях с красивой девушкой, источающей загадочный запах духов.
– Тогда по порядку, - решился и он не отступать от прямоты. Культурной быть вы не можете...
– Неужели не могу? - она сощурила глаза до ехидно-пронзительных щелочек.
– Вы от всего закрыты самодовольством.
– Видите меня всего полчаса...
Она хотела продолжить, но ее остановила рука следователя, которая взяла карандаш и что-то записала на листке бумаги. Рябинин скосил глаза, обозревая мысль целиком, всю. "Самодовольный человек закрыт от плохого, но он закрыт и от хорошего".
– Вы не можете быть образованной, хоть и кончили институт, потому что ваша самоуверенность безгранична, как вселенная.
– Чего еще я не могу?
– Упомянутая вами энергия к интересной личности отношения не имеет. Полно энергичных пройдох. Ну, а современность... Я не люблю этого понятия современный человек.
– Да, у вас и вид старомодный.
– Это из-за оправы, - он зло поправил очки. - И у меня нет дубленки.
Это не только из-за оправы. Из-за костюма цвета жухлого слона. Из-за галстука, вроде бы нестарого, но какого-то блеклого, как клок прошлогоднего сена. Из-за рубашки, чистой, даже новой, но с таким воротником, каких давно не носят. Из-за ногтей, нервно обкусанных за ночным столом.
– Опять вы про одежду, Сергей Георгиевич. Современность не только в ней.
– Ну-у? А в чем?
– В том, чтобы стать человеком своего времени.
– А другие времена побоку?
– Какие другие?
– Человечество-то копило в себе ум и совесть тысячелетиями. Это не только современные плоды. Человек есть сын прогресса и вековой культуры, а не только сего времени. Современный - это что, модный? Или который отказался от всего, кроме сиюминутного?
Рябинин тихо перевел дух - много говорит. И зря. Девчонка зашла поболтать и взглянуть на следователя, а он лезет в дебри нравственности, как студент на диспуте. Так и не научился он веселому трепу, то бишь светской беседе, легкой и приятной, как ее французские духи.
– А по-вашему, кто интересный человек? Который план перевыполняет?
– Который мыслит.
Она молчала, ожидая других слов, растолковывающих, поэтому Рябинин добавил:
– Интересны люди думающие.
– И все?
– Что - мало?
– А если он думающий, да необразован?
– Он все равно интереснее образованного, но не думающего.
– Занятно, - вздохнула она. - Но это только ваши личные мысли.
– Конечно, мои. А у вас чьи мысли?
Она рассеянно улыбнулась, и Рябинин понял, что его слова отлетают от нее, как от упругой воды плоские камешки, пускаемые в детстве. Он опять незаметно перевел дух - давно научился переводить его незаметно, чтобы обвиняемый не догадался о состоянии следователя. Но обвиняемого не было. Почему же он злится? Потому что его не понимают? К непониманию он привык, как к своим очкам. Или злится потому, что она пришла говорить, а разговор ей вроде бы неинтересен? Из-за такого пустяка...