— Мы не в средневековье, — сказала она. — А также и не на Ближнем Востоке, где ты можешь запереть меня в гарем. Завтра я отправляюсь домой и подаю на развод. В его глазах был ледяной холод.

— Если ты это сделаешь, — тихо сказал он, — ты никогда больше не увидишь своих детей. И ты знаешь, что у меня есть силы сделать это.

В голосе ее были ужас и потрясение.

— Ты этого не сможешь сделать!

— И смогу, и сделаю, — бесстрастно сказал он.

Захлебнувшись в слезах, она не смогла выдавить из себя и слова.

С минуту он смотрел на нее, а когда заговорил, в голосе его не было ни тени сожаления и тепла.

— Развода не будет. Слишком много поставлено на карту. Я не хочу, чтобы право моего сына на трон подвергалось сомнению из-за скандала. Тем более после тех жертв, на которые я пошел ради него.

Она недоверчиво посмотрела на него.

— О каких жертвах ты говоришь?

— Подавив свою гордость, я просил разрешения жениться на неверной, несмотря на все возражения против такого поступка. Но я хотел, чтобы моему сыну достался трон. Он был обещан ему.

— Но ведь я сменила веру, не так ли? — Она плакала.

— На словах, но не в сердце. Будь это иначе, ты бы знала свое место и не обсуждала бы мои действия.

В отчаянии она закрыла лицо руками.

— О господи, — она не в силах была сдержать рыдания.

— К какому господу ты взываешь? — спросил он, и в голосе его были холод и жестокость. — Твоему или моему?

Опустив руки, она взглянула на него.

— Нет бога, кроме Аллаха.

— Скажи и остальные слова.

Мгновение она молчала, затем опустила глаза.

— И Магомет пророк его, — прошептала она.

Переведя дыхание, он направился к дверям.

— Помни их.

— Бадр. — Что-то в ее голосе остановило его. — Что ты хочешь, чтобы я делала?

Он в упор посмотрел на нее.

— Я даю тебе свободу делать все, что ты хочешь, пока мы остаемся мужем и женой. Но с двумя ограничениями. Первое — благоразумие. Ты не имеешь права поступать так, чтобы навлечь позор на наш дом. Для всего мира наш брак существует, как обычно.

— И второе?

— Ты должна избегать евреев. Этого я не потерплю.

Помолчав, она кивнула.

— Все будет, как ты хочешь.

Закрыв дверь, он тяжело подошел к постели и остановился, глядя на нее сверху вниз.

— Я не хочу, Бадр, — сказала она. — Мне...

— Меня не интересует, чего ты хочешь или не хочешь, — хрипло сказал он. — Ты ведешь себя и говоришь, как шлюха — и обращаться с тобой будут как со шлюхой.

Он сорвал с нее ночную рубашку и ничком швырнул на постель.

— Ты этого хотела, неверная шлюха?

— Бадр, — застонала она.

Резко, с оттяжкой он ударил ее по обнаженным ягодицам. Рука его поднималась снова и снова, и она стонала, извиваясь от боли...

...Затем, после всего, она недвижимо лежала на своей половине постели, медленно приходя в себя. Он тоже молчал. Она не двигалась. Между ними порвались все отношения.

Наконец он заговорил:

— Теперь, женщина, ты знаешь свое место?

Она проглотила набежавшие слезы.

— Да, — тихо прошептала она.

Так это произошло несколько лет назад. В действиях Бадра не было ни желания обладать ею, ни жестокости. Просто и откровенно он дал ей почувствовать свою силу.

Тем летом у нее появился первый любовник. После него все стало куда проще. Но мало с кем из них она получала удовлетворение. Все же они кое-что давали ей. Были ли они искренни или нет, испытывали ли они к ней страсть или нет, платила ли она им или нет, все они занимались с ней любовью.

А это было то, что Бадр никогда не мог ей дать.

Ее разбудил звук включенной электробритвы. Иордана повернулась на бок. Сквозь открытую дверь ванной она видела, как он стоит перед зеркалом, с полотенцем, обмотанным вокруг тонкой талии. Ей было знакомо это сосредоточенное выражение его лица. Бритье полностью поглощало его.

Сев, она потянулась за сигаретой. Они провели странный уик-энд. Странный потому, что временами ей казалось — к ним возвращается прежняя близость. Но каждый раз, когда возникало это ощущение, кто-то из них делал или говорил то, что разрушало его.