Я выпучил глаза.

– Ты что, спятил? И у тебя хватает наглости заявить будто я забыл свое ремесло газетчика только потому, что ты подключил к моему уху свои паршивые пластинки?

Он откинулся на спинку стула и зажмурился.

– Умоляю, не ори. Попробуй напечатать что-нибудь на машинке.

Злой как черт, я подошел к моему старенькому ундервуду, стоявшему на столе. Я сел за машинку и неверными пальцами потянулся к клавишам. Посмотрел на клавиши, убрал пальцы и протянул снова.

– Когда печатают на машинке, сначала закладывают в нее бумагу, раздался за спиной голос Ньютона.- Совершенно очевидно, что, какой бы ни была твоя новая профессия, умения печатать на машинке она не требует.

Я подпрыгнул на стуле. До меня наконец дошло, в какое положение я попал.

– Ты хочешь... ты хочешь сказать, что твоя идиотская затея в самом деле удалась? Что ты вышиб у меня из головы все, что я знал о журналистике? Что я теперь даже на машинке печатать разучился?

– Проще простого. Ты же этого хотел. И отныне ты специалист совсем в иной области.

– Но в какой?
– взмолился я.
– Я не знаю ничего, о чем не знал бы раньше.

В отчаянии я пробрался на кухню, открыл ящик, в котором держу инструменты, достал оттуда молоток и несколько гвоздей. Я принялся забивать гвоздь в оконную раму. Ньютон Браун подмигнул мне, когда я в третий раз подряд не попал по шляпке гвоздя, и печально покачал головой.

– Нет, ты ведь и не хотел становиться плотником.

Я хватил молотком по пальцу и бросился в ванную.

Вторую неделю там протекала труба. Я уставился на трубу.

Пустой номер. Я не имел ни малейшего представления о том, как ее починить.

– Водопроводчик из меня не получится!
– воскликнул я в отчаянии, вернулся на кухню, схватил сковородку и достал из холодильника два яйца. Когда я разбил яйца, оба желтка разлились.

Ньютон Браун наблюдал за мной с явным интересом.

– Сомневаюсь, чтобы из тебя вышел повар, - сказал он.
– К тому же ты забыл положить масло на сковороду,

Схватив карандаш и лист бумаги, я принялся рисовать.

Он заглянул мне через плечо.

– Нет, не художник, - сказал он.
– Скорее всего, мы решили художника из тебя не делать.

Я сказал уже без взякой надежды:

– Может, я современный художник? Абстракционист?.

Он почесал бородку, снова заглянул мне через плечо и содрогнулся:

– Нет, - сказал он.
– Это даже не абстракция.

В отчаянии я бросил карандаш.

– Ничего не выйдет. Потребуется месяц, чтобы перебрать все возможные профессии.

Ньют согласился со мной.

– Может, и больше. Я не записывал, какие профессии освоены проигрывателем, а их было множество. Придется изобрести какой-нибудь метод определения твоей профессии. Погоди-ка, ведь ты хотел научиться чему-то уникальному. Может, из тебя вышел специалист по плетению лыка?

– А может быть, я дегустатор вин?
– спросил я с надеждой.

Он, глубоко задумавшись, закрыл глаза.

– Где-то здесь лежит ключ к разгадке. О чем мы говорили вчера вечером?

Я щелкнул пальцами.

– Мы говорили о твоем напитке. Может, мы решили сделать меня барменом?

Он спросил:

– Как приготовить Кровавую Мэри?

– Ты что, хочешь, чтобы Маккарти начал за мной охотиться? Я обращаю внимание только на стопроцентных американок.

Он помотал головой.

– Нет, ты не бармен. О чем мы еще говорили?

Я прижал ладони к пульсирующим вискам.

– Мы обо всем говорили. О сухой воде и легкой воде. Обо всех водах, кроме черной.

Несмотря на похмелье, он заинтересовался.

– Черная вода, - сказал он.

– Возможно, она пригодится тем, кому все равно, чем мыться, разозлился я.

– Умоляю, - сказал он.-Ты забыл о моей головной боли. Когда же начнет действовать аспирин? О чем мы еще говорили? Именно здесь должен лежать ключ к тайне.

– Давай примем еще по две таблетки, - предложил я.
– Мы говорили о том, как все твои изобретения попадают под сукно, о том, что Колумб орудовал в портняжной мастерской, о Международном союзе историков и еще о ком-то, кто запретил твою машину времени. И...