– Пойдем наверх, - прошептал Куница, потянув его за рубаху.
– Душно тут.

Мальчишки тронулись к трапу на цыпочках, но никто, хоть и видели все их маневр, не остановил их.

* * *

На палубе было пусто. Небольшая волна шлепала в борт, не создавая ощутимой качки. Женька подумал: "Дурацкое море. И рыба в нем не иначе дурацкая, килька какая-нибудь..." Потом его пообдуло, и он успокоился вроде.

В рубке сидели рулевой Захар и еще один, белобрысый и краснощекий.

"Наверное, рыбий жир пьет, - подумал Женька.
– Ишь какой бело-розовый..."

– Капустин! Это радист! Капустин!
– закричал Куница, радостно приплясывая.
– Капустин, ты где был?

– Где был, там и был, - ответил Капустин так же радостно.
– А ты зачем тут? Ну ты даешь!

Куница на вопрос не ответил, подтолкнул вперед Женьку.

– Знакомься, Капустин, это Женька из Ленинграда. Ничего парень, обидчивый только.

– А что они насмехаются?
– Женька вернул было свою обиду в сердце, оно у него больно сжалось, но Женька пересилил себя и спросил, глядя в добродушные лица моряков: - Что такое урсус?

– Суеверие вроде. Байки рыбацкие. Если новый человек на судне, нужно его проверить на предмет хвоста. Урсус - он с дурным глазом: рыбу от корабля отводит. Это все шутки, для смеха. Рыбаку в море смех нужен: злой рыбак не рыбак - акула и паразит.

– Это не смех, а насмешка.

– От характера зависит, - сказал Капустин.
– Садитесь на рундук. Капустин подвинулся, освобождая ребятам место на штурманском столе.

В рубке свистнул кто-то. Ребята оглянулись. Радист Капустин наклонился к трубке у стены и свистнул в ответ.

– Капустин, включай прибор, - прогудела трубка.
– В квадрат пришли.

– Есть!
– ответил радист. Подошел к висящему на стене эхолоту, включил его. Прибор защелкал, рычажок-самописец пошел вверх-вниз, рисуя на бумажной ленте кривую линию.

Капустин поманил мальчишек рукой.

– Смотрите сюда. Видите - линия. Эхолот пишет дно. Вон какие шпили вырисовывает. Дно неровное, каменистое.

Сигнал эхолота пронзал толщу воды, отражался от донных камней и спешил обратно. "Чистая вода. Пусто под днищем", - чертил самописец.

Но вот сигнал наткнулся на что-то живое, колеблющееся. Тотчас на ленте затемнело густое, широко растянутое пятно.

– Рыба!..

Перо самописца обозначало рыбу чуть ли не у самой поверхности. Куница водил языком по пересохшим губам. Женька почувствовал, что и у него губы сухие и жаркие.

– Плотная рыба!
– крикнул радист в разговорную трубу и повернулся к ребятам.
– Бегите, ты в носовой кубрик, ты - в кормовой.

Куница и Женька выскочили на палубу и, еще не добежав до люков, ведущих в кубрики, закричали:

– Рыба!

– Рыба!

– Плотная рыба!

* * *

Незадолго перед отъездом на Балтику бабушка пригласила их в гости. Почти месяц в бабушкиной квартире был ремонт. Отец отозвался на приглашение ухмылкой:

– Наверно, тапочки в прихожей дадут.

Мама плечами пожала.

– Вряд ли - тапочки на твою ногу промышленностью не предусмотрены.

Бывать у бабушки Женька не любил. Бабушка обязательно вставала в дверях гостиной и пропускала гостей словно сквозь турникет. Женьке всегда казалось, что она попросит билеты, - бабушка собирала старинный фарфор.

Когда в гостиную входил дед, бабушка настораживалась, ее глаза становились цепкими, как у наседки, следящей за ястребом. Дед входил шумно, размашисто.

– Ты видишь, куда она вколотила жизнь?
– говорил он своему зятю.
– В эти чашки с отбитыми ручками.
– Дед грохался в кресло и нацеливал на бабушку сухой, пожелтевший от никотина палец.
– Это же не твое! Фарфор чужд твоему характеру.

– Зато у меня лучшая коллекция в Ленинграде. А ты работай, работай, отмахивалась от него бабушка.
– Ты ведь не человек, ты ученая лошадь. А я не согласна. Вокруг людей должна быть зона прекрасного, как зеленая зона вокруг городов. Ты даже в голову не можешь взять, что мой фарфор помогает тебе творить.

Коллекция у нее была выдающаяся - селадон, какой-то "имари", кинер, костяной фарфор, и виноградовский, и... Женька всем этим не интересовался, скучал, глядя на мерцающую за стеклами красоту.

Дверь им отворил дед и никуда не повел дальше - прихожая у них была большая, бабушка называла ее холлом. В прихожей висела люстра, стояли кресла, темно смотрели со стен картины в тяжелых багетах.

Сейчас картин не было. Стены были увешаны рублевыми рамками. В рамках, наклеенные на белую бумагу, пестрели разноцветные неровные лоскутки.