Но часто мне для моего труда

Недостает благословенных нитей,

Которые мне Ливии мог бы дать.

По-дружески мне руку протяните

(Вы не бывали жадны никогда),

Чтоб мог и я прекрасное создать.

Когда из рощи Дафна прочь уйдет

Горнило вспыхнет в кузнице Вулкана:

За тяжкий труд кузнец берется рьяно

И стрелы для Юпитера кует.

Бушует снег, и намерзает лед,

Померк июль под натиском бурана,

Спустился Феб за пелену тумана

И вдалеке свою подругу ждет.

Злокозненные звезды Ориона

В открытом море губят корабли.

Сатурн и Марс ярятся распадение

Трубит Эол во всех концах земли,

Нептун встревожен, мечется Юнона

Когда Она скрывается вдали.

Но стоит улыбнуться ей, нежданно

Явив пред нами тысячи красот,

В глубинах Монджибелло труд замрет

Хромого Сицилийца-великана.

Юпитер стрелы кузнеца Вулкана

В колчан миролюбиво уберет;

Восходит Феб на ясный небосвод,

И с ним Юнона вновь благоуханна.

Цветы и травы землю облекли,

Зефир к востоку реет неуклонно,

И кормчим покоряются рули,

Уходят злые тучи с небосклона,

Узнав Ее прекрасный лик вдали,

Той, по которой слезы лью бессонно.

Латоны сын с небесного балкона

Высматривал уже в девятый раз

Ту, по которой, как другой сейчас,

Вздыхал напрасно он во время оно.

Но тщетно. И несчастный сокрушенно

Нахмурился, напоминая нас,

Когда не видим мы любимых глаз

И нам не удержать разлуки стона.

И, предаваясь горю без границ,

Он не заметил, как явилась снова

Достойная бесчисленных страниц.

И слезы сострадания живого

Блестели на печальнейшем из лиц,

И твердь осталась, как была, сурова.

Кто, проявив неумолимый нрав,

Не пощадил сограждан при Фарсале,

Всплакнул над мужем дочкиным в опале,

Помпея в мертвой голове узнав,

И тот, кто был сильней, чем Голиаф,

Над мертвым сыном волю дал печали,

Когда сполна бунтовщику воздали,

И над Саулом плакал, в горе впав.

А вы, которой чуждо состраданье,

Вы с вашей осторожностью предельной,

Когда Амур за вами лук ведет,

Виновница беды моей смертельной,

В глазах несете лишь негодованье,

И ни слезы из них не упадет.

Мой постоянный недоброжелатель,

В ком тайно вы любуетесь собой,

Пленяет вас небесной красотой,

В которой смертным отказал Создатель.

Он вам внушил, мой злобный, неприятель,

Лишить меня обители благой,

И сени, что достойна вас одной,

Увы! я был недолго обитатель.

Но если прочно я держался там,

Тогда любовь к себе самой внушать

Вам зеркало едва ль имело право.

Удел Нарцисса уготовлен вам,

Хоть нет на свете трав, достойных стать

Цветку неповторимому оправой.

И золото, и жемчуг, и лилеи,

И розы – все, что вам весна дала

И что к зиме увянет без тепла, v

Мне грудь язвит жестоких терний злее.

И все ущербней дни, все тяжелее,

Не может быть, чтоб долго боль жила,

Однако главный бич мой – зеркала,

Которые для вас всего милее.

Амура их убийственная гладь

Молчанью обрекла, хотя, бывало,

Вы соглашались обо мне внимать

Их преисподняя отшлифовала,

И Лета им дала свою печать:

Отсюда – моего конца начало

Я чувствовал – оправданна тревога,

Вдали от вас не властен жизнь вдохнуть

Никто в мою хладеющую грудь,

Однако жажда жизни в нас от Бога,

И я желанье отпустил немного,