Мичи чуть кивнула, но он этого не заметил. Когда он взглянул на нее, она неподвижно смотрела на прозрачную воду в ванне. Теперь она стала еще краше той Мичи, какой он ее помнил по Сайгону. У нее была нежная кожа оттенка слоновой кости и яркие, как драгоценные камни, темные глаза. Волосы у нее были, пожалуй, короче, чем в те трагические дни.

У него создавалось ощущение, когда он смотрел на эту стройную, пленительную красавицу, что сама мечта воплотилась в реальность. С другой стороны, пару раз за весь вечер ему казалось, что они так никогда и не расставались, что весь шестилетний кошмар скорби был только паршивым сном.

Выйдя из ванны, они обтерлись полотенцами и надели кимоно. На минуту они преклонили колени перед токонома, затем поднялись и прошли в кухню, где Мичи тут же принялась за приготовление чая.

Деккер рассказал ей о том, что в настоящее время работает по Спарроухоуку и Дориану Реймонду. Странно, но это сообщение, казалось, не вызвало в ней ни тени удивления. Он решил, что она просто не показывает ему своих чувств. Сделать это было нетрудно, особенно Мичи, выросшей в японских традициях жестокого самоконтроля.

Когда она сообщила ему о том, что живет и работает в Нью-Йорке еще с сентября, он изумленно вскинул брови и спросил, почему же они не встретились раньше.

Разлив чай по чашкам, она сказала:

– Ты еще не забыл. Манни, что между нами заключено кейяку?

Деккер кивнул. Кейяку – что-то вроде договора, соглашения, отдельные положения которого могут меняться в зависимости от ситуации и если того потребуют обстоятельства.

Мичи улыбнулась и добавила:

– Я попрошу тебя об одном, Манни. Когда мы будем на людях, называй меня, пожалуйста, Мишель, хорошо? Меня зовут Мишель Асама. Я не чистая японка, а метиска.

Он молча ждал, когда она объяснит.

Она поднесла к губам свою чашку, изящно держа ее двумя руками, на каждой из которых на указательном пальце было по жадеитовому перстню, отпила маленький глоток и сказала:

– Мой отец, как тебе известно, занимался в Сайгоне вещами, многие из которых не могут быть названы нравственными и честными. Чего скрывать? Я не хочу иметь к этим его делам никакого отношения. Я не хочу, чтобы ко мне проявляли повышенное внимание американские власти или, еще чего доброго, ЦРУ. Я вообще не хочу, чтобы у кого-то моя персона пробудила ассоциации с Чихарой и тем временем. Теперь у меня новая жизнь.

– Но мне ты позволила перейти из своей старой жизни в нынешнюю? Поэтому и пришла ко мне в доджо?

– Я бы не пришла туда, если бы до сих пор не любила тебя. Ты знаешь, что мне нет причин с тобой лукавить. Я пришла к тебе, хотя это было сопряжено для меня с некоторыми неудобствами. Но я пришла, ибо люблю. Поверь, никаких задних мыслей у меня нет. Я не встретилась с тобой в сентябре, потому что у меня были на то веские причины. Как только представилась возможность, я появилась в дверях твоего доджо. Пока что тебе придется удовольствоваться этим объяснением. Иногда нам, детям самураев, позволительно хобен но усо – удобная правда. Или то, что вы называете «ложью во благо». Но сейчас я не пользуюсь этим. Я говорю тебе правду.

– Я верю тебе, Мишель. Хорошее имя. Французское.

Она подлила ему чаю.

– Французы до сих пор остались в Индокитае, хотя со времени их поражения прошли уже годы. Думаю, то же самое будет и с американцами. Значит, договорились насчет меня? Мишель Асама. Мишель. На людях.

– Ты же знала, что я буду согласен на все, еще прежде чем ты об этом скажешь.

– Да, я знала.

Он снова взглянул на нее. Она стала сильнее. Более решительная. Ей двадцать восемь, но выглядит она лет на десять моложе. Ему почему-то показалось, что она знает о нем много больше, чем он думает. Поэтому-то, и не задает тех многочисленных вопросов, которые были бы логичны после разлуки, длившейся шесть лет. Но Деккер быстро отбросил эту мысль. Между ним и Мичи ничто не встанет. Никакое препятствие. Ничего.

– Твой отец? – спросил он.

– Его продали вьетконговцам. Они назначили цену за его голову. У кого-то зародилась идея заполучить эти деньги. Не спрашивай меня об этом человеке. Со временем. Манни, я обо всем тебе расскажу.

Она вернулась на минуту к алькову, где встала на колени и замерла в неподвижности, словно набираясь энергии от своих предков, дух которых витал в этой затененной нише. Деккер присоединился к ней. Слезы показались в его глазах во второй раз за этот день. Странно для человека, который до этого плакал всего раз или два в жизни, когда был ребенком. Когда она взглянула на него и взяла его за руку, ему вспомнилось еще одно обещание, которое они дали друг другу в Другое время и в другом месте.

Токио. Они прилетели сюда на разных самолетах, чтобы временно отделаться от сайгонского кошмара и скрыться от бдительного ока ее отца.

Здесь они первым делом поднялись на небольшой холм, где располагалась Усыпальница Йасукуни, один из известнейших в Японии религиозных центров. И сад и все постройки были возведены ради одной цели – увековечить память тех солдат, которые сражались и погибли за родину. Мичи и Деккер неспешно гуляли меж цветущих вишен, показывали друг другу каменные фонари, которым насчитывалось по нескольку сотен лет, и зачерпывали воду из небольшого желобка, чтобы очиститься, – нужно было смочить губы, – перед тем, как войти в святые помещения. Перед Главным Залом Поклонения они кинули в специальный ящик по монетке, хлопнули в ладоши, – чтобы пробудить спящих внутри богов, – взялись за руки, склонили головы и загадали желание.