– Наткнешься на такое, и хочется сквозь землю провалиться. Цветы пережиток язычества! Но что еще хуже - к нему же прислушиваются. С ним соглашаются! Внимают этому бреду, вместо того чтобы сказать!

заткни, невежда, свое хайло!

– Ну-ну, - примирительно сказал Джексон, доставая трубку.
– Мы тоже не совсем к нему справедливы. Ведь он Девина не знал.

– Тем хуже, - с жаром возразил Фогарти.
– Не будь нас в церкви, он выбросил бы венок на свалку. А из-за чего? Из-за собственного грязного воображения, низкого и презрительного умишки!

– Ну, стоит ли заходить так далеко, - сказал Джексон, хмурясь.
– Будь я на его месте, я, пожалуй, попросил бы кого-нибудь забрать венок.

– Попросили бы?

– А вы - нет?

– Но с какой стати, господи боже мой?

– Я, наверное, побоялся бы скандала. Я не из храброго десятка.

– Скандала?

– Можно назвать и иначе. Ведь венок все-таки от женщины.

– Да, от одной из старых дев, которых Вилли опекал.

– Вы хоть раз слышали, что какая-нибудь престарелая мисс прислала на гроб венок из алых роз?
– осведомился Джексон; подымая брови и картинно откидывая голову.

– Господи боже! мой! Да, по совести говоря, я и сам бы мог его прислать, - с детским чистосердечием заявил Фогарти.
– Мне бы и в голову не пришло, что здесь кроется что-то дурное,

– А вот старой деве, несомненно, пришло бы.

На мгновение Фогарти оторвал глаза от дороги и посмотрел в упор на Джексона. Джексон ответил тем же.

В результате они проскочили перекресток, и Фогарти, рванувшись, дал задний ход. Слева от них тянулись к югу Уиклоуские горы и под клочками разорванного неба между их серыми громадами зубцами яркой зелени мелькали поля. Несколько минут они ехали молча.

– Вы шутите, Джим, - сказал наконец Фогарти.

– Ну, я вовсе не хочу сказать, что там было что-то дурное, - ответил Джексон, широким движением отводя в сторону руку с трубкой.
– Женщинам что только не приходит в голову. Кто же этого не знает!

– Такие отношения могут носить вполне невинный характер, - сказал Фогарти с наивной убежденностью.

И вдруг вновь помрачнел, краска залила его красивое, крупной лепки, лицо. Как все люди, живущие в мире воображения, он всегда удивлялся и пугался, принимая сигналы, поступающие к нему извне: наслаждаться своими фантазиями он мог только, не выходя за их пределы, Джексон, воображение которого было вымуштровано и укрощено и который никогда не шел напролом, словно племенной бык на запертые ворота, сейчас смотрел на Фогарти, забавляясь, хотя и не без чувства скрытой зависти. Временами им овладевало желание, столкнувшись с чем-нибудь непривычным, вот так же, по-мальчишески, удивиться и испугаться.

– Нет, не могу в это поверить, - произнес сердито Фогарти, тряхнув головой.

– И не надо, - отозвался Джексон, вертя в пальцах трубку и раскачиваясь на сидении, так что рука его почти касалась плеча Фогарти.
– Женщинам, как я сказал, что только не приходит в голову. И чаще всего за этим ничего нет. Все же, должен признаться, я не был бы шокирован, если бы выяснилось, что у него что-то было. Девин как никто другой нуждался в том, чтобы его любили. Особенно в последние два года.

– Только не Девин, Джим, - запротестовал Фогарти, возвышая голос. Только не Девин! Вы могли бы поверить, если бы дело шло обо мне. Я - если бы дело шло о вас. Но Девина я знаю с детства. Вот уж кто не был на это способен.

– В этом плане я его не знал, - согласился Джексон.
– Да и вообще, по правде говоря, мало знал. Но, пожалуй, не побоюсь сказать: он был на это способен, как и любой из нас. А одинок он был, как никто из нас.

– Разве я не знаю, боже правый!
– воскликнул Фогарти, словно упрекая себя.
– Я понял бы, если бы он запил.

– Запил? Нет, - сказал Джексон, поморщившись.- Он был слишком взыскателен. Вот уж кого невозможно вообразить себе в состоянии белой горячки. Вот уж кто не допился бы до зеленого змия, словно какой-нибудь старик священник, который пытается задушить сиделку.

– Я это и говорю, Джим. Не такого сорта он был человек.

– Ну, это разные вещи, - сказал Джексон.
– Я вполне могу представить себе, что он увлекся какой-нибудь интеллигентной женщиной. Вы и сами знаете, что он понравился бы такой женщине, как нравился нам, единственный образованный человек в этом захолустье.

Не мне вам объяснять, каково тут живется интеллигентной женщине с мужем лавочником или сельским хозяйчиком. Бедняжки! Счастье их, что большинству недоступно образование.

– Он не намекал, кто она?
– спросил Фогарти.

Он все еще не верил, но Джексон говорил с такой убежденностью, что его охватило сомнение.

– Я даже не знаю, была ли такая женщина, - быстро проговорил Джексон и густо покраснел. Фогарти ничего не сказал: так вот оно что - Джексон не о Девино говорил, о себе!