– Со мной можете не возиться, - сказал Фогарти, желая покончить с этим вздором.
– Принесите мне бифштекс.

– Пришейте отцу Фогарти бжфштекс, Падди, - повторил Джексон мягко, бросая на метрдотеля поверх очков взгляд, который Фогарти определил бы не иначе как "иезуитский".
– И не какой-нибудь, а самый лучший"

И портера, я так полагаю? Любимый напиток местного населения.

– Нет, от портера я вас освобождаю, - сказал Фогарти, легко вступая в игру.
– Я обойдусь стаканом красного вина.

– Вот так-то, Падди, - сказал Джексон, не меняя тона.
– Запомните: отец Фогарти сказал - красного вина.

Вот теперь сомнений нет: мы в Ирландии, Назавтра утром они пошли в приходскую церковь, где перед алтарем на подмостях стоял гроб. Сбоку, к удивлению Фогарти, был прислонен большой венок из роз. Поднявшись с колен, они увидели дядю Девина - :

Неда, прибывшего вместе с сыном. Нед, широколицый"

темноволосый малый с анемичным, как у всех Девинов, лицом, был чем-то очень взволнован.

– Искрение сочувствую вашему горю, Нед, - сказал Фогарти.

– Да, все там будем, святой отец, - ответил Нед.

– Это отец Джексон. Не знаю, знакомы ли вы? Он тоже дружил с отцом Вилли.

– Да, слышал, слышал, - сказал Нед.
– Вилли часто поминал вас обоих, и того и другого. Вы были ему настоящими друзьями. Бедный Вилли!
– добавил он, вздыхая.
– Мало у него было друзей.

В эту минуту вошел приходской священник и обратился к Неду Девину. Его звали Мартин. Это был высокий человек с суровым, гладким, деревянным лицом и ясными голубыми, как у младенца, глазами. Он постоял у гроба, изучая табличку на груди усопшего, венок и особенно внимательно ленту на венке. Затем сделал знак Фогарти и Джексону, приглашая их отойти с ним к двери.

– Скажите, что нам делать?
– спросил он, взывая к обоим молодым священникам как к собратьям по профессии.

– С чем?
– удивился Фогарти.

– С венком, - ответил Мартин, кивая через плечо.

– А что в нем дурного?

– Не положено по правилам, - сказал священник уверенным тоном полицейского, только что справившегося на этот счет в своде законов.

– Господи боже мой, при чем здесь правила?
– резко спросил Фогарти.

– Весьма при чем, - возразил Мартин, окинув Фогарти суровым взглядом. И вообще, это дурной обычай.

– Вы имеете в виду, что заупокойная месса приносит церкви больше дохода?
– съязвил отец Фогарти.

– Нет, я не имею в виду, что месса приносит церкви большз дохода, сказал отец Мартин, который любил так строить ответ, чтобы в нем - как в письма стряпчего - вопрос повторялся слово в слово. Впечатление деревянности, которое он производил, от этого только удваивалось.
– Я имею в виду, что цветы - пережиток язычества.
– Он обвел молодых священников своим боязливо-невинным деревянным взглядом.
– Изо дня в день я ратую против цветов. И вот, извольте, - в моей собственной церкви красуется этот бесстыдный огромный венок. И к тому же на гробе священнослужителя. Что же я должен на это сказать?

– А почему вам непременно нужпо что-то сказать?
– сердито спросил Фогарти.
– Покойный не принадлежал к вашей епархии.

– Пусть так, - сказал Мартин.
– Все это достаточно скверно само по себе, но ведь это еще не все.

– Вы имеете в виду, что венок прислан женщиной?
– спросил Джексон в своей непринужденной манере, от которой любая, даже менее монументальная, чем принятая Мартином, поза разлетелась бы в пух и прах.

Но Мартин был неодолим.

– Да, я имею в виду, что венок прислан женщиной.

Вот именно.

– Женщиной?
– спросил, недоумевая, Фогарти, - Там это обозначено?

– Там это не обозначено.

– Так откуда же вы знаете?

– Он из красных роз.

– И это означает, что он от женщины?

– Что же еще это может означать?

– По-моему, это может означать, что венок прислал человек, не владеющий языком цветов так отменно, как вы, - выпалил Фогарти.

Ему казалось, атмосфера сгустилась от невысказанного ему Джексоном неодобрения, но когда тот заговорил, холодом и презрением обдало приходского священника.

– Увы, - сказал Джексон, пожимая плечами.
– Мыв этих делах ничего не смыслим. Придется вам решать самому, отец.

– Нет уж, увольте. Не в моих правилах распоряжаться похоронами человека, которого я в глаза не видел, - проворчал Мартин с недовольным видом, но больше ничего не сказал, и служащие похоронного бюро, подхватив венок, положили его на катафалк. Фогарти с трудом себя сдерживал. С пылающим лицом он хлопнул дверцей машины, завел стартер. За рулем сидел, опустив голову; сведенные брови двумя выступами нависали над глазницами. Покойный Девин называл это Неронов взгляд. Когда выехали на центральные улицы, его прорвало: