– Разве в этом дело? Моя жена так же хорошо знала все обо мне, как я о ней. Мы оба родились тонкокожими или же стали такими. Та защитная оболочка, которая спасает всех других людей, у нас отсутствует. Мы знали, что все у нас буквально обнажено и кровоточит, и потому боялись наткнуться на что-нибудь или, упаси боже, толкнуть друг друга. Вот почему мы старались не спускать глаз друг с друга, должны были следить за каждым изменением интонации. Все это было необходимо, чтобы вовремя предотвратить самое страшное - не исчезнуть из поля зрения другого и не пропасть самому. Мы не имели права оглядываться назад, на первые годы жизни, на ужасы нашего детства, мы не имели права даже вспоминать о былом, ибо воспоминания заставили бы нас зашататься настолько сильно, что в глазах другого наши очертания расплылись бы окончательно. Но сон, господа! Кто властен над теми бурями, которые проносятся во сне, кто может защититься от них? Тебя бросает из стороны в сторону, из одного пространства в другое, ты рывком передвигаешься во времени то вперед, то назад. Тебя, словно перышко, поднимает ввысь, где разлит рассеянный свет, который слепит глаза, а потом ты опять ощущаешь, что весишь центнер, тебя неудержимо тянет книзу, все сильнее, все быстрее. Ты падаешь все отвесней сквозь туманы, падаешь до тех пор, пока не ударяешься о водяное зеркало и не взламываешь его - о, какая кричащая боль! И тут ты опускаешься в глубины озера, в ужасающую бесконечность плотоядных растений... А каково, господа, когда рядом с тобой бодрствует другой человек, ведь он все чувствует, он слышит твой крик или твои жалкие стоны. Напрасно говорить ему: это всего лишь сон, который длится несколько секунд. Нет, он знает, что это и есть жизнь другого, в которую ему не дано проникнуть, поэтому ему кажется, будто его предали, свели к нулю, ведь его не зовут на помощь. И даже если он ничего не заметил ночью, он все заметит на следующее утро, ибо проснувшийся непривычно пахнет или вокруг него образуется какая-то новая атмосфера, с размытыми контурами. Как можно скрыть сон? Конечно, его стараешься забыть. Ты спешишь побриться, одеваешься, она накрывает на стол в кухне. Вы садитесь завтракать, но все это ложь, предательство уже совершилось, и в надежность другого больше не веришь. Обычное утро - это только отсрочка, оттяжка. А сколько усилий надо приложить, чтобы вообще решиться лечь спать? И так из ночи в ночь. Каждую потенциальную угрозу мне приходилось буквально терзать до тех пор, пока она не теряла свою силу и уже не могла забрать надо мной власть. Только тогда я шел на риск: ложился в постель и погружался в сон. Ну а до этого мне приходилось бороться наяву со всеми опасностями один на один. Со всеми? Кто может знать, сколько их всех? Наверно, то была моя ошибка, слишком я к ним привык, даже посмеивался... Да, в эти минуты меня, конечно, не надо было окликать. Достаточно было самого легкого прикосновения, и я лопнул бы как мыльный пузырь. В глаза другого брызнуло бы всего несколько капель едкой жидкости. Вот и все. Да, я переоценил свои силы. Вот почему я нахожусь в этом зале.

– Если я вас правильно понял, - продолжал допрос председатель суда, вы хотите сказать, что мыльный пузырь... Вы ведь так выразились? Что мыльный пузырь лопнул в ту ночь?

– Да, пожалуй, можно сказать и так.

– И притом от несвоевременного прикосновения вашей жены?

– Несвоевременного? Но ведь она имела полное право на все, раз у нее уже не было сил выносить это.

– Стало быть, дело зашло так далеко, что у нее не было сил выносить?

– Быть может, она заметила, что мое сопротивление ослабело, заметила еще до того, как я понял это сам. Я хотел воспрепятствовать. Да, я хотел ее задержать, сделав так, чтобы мы ушли вдвоем. Первоначально я никогда не думал о таком исходе всерьез, считал его совершенно невозможным, но тут я быстро сказал: "Хорошо, пошли! Пошли! Что с нами может случиться? Ничего нам уже не страшно. Куда захотим, туда и пойдем, будем жить в грязи, в нищете, в грехе. Нас можно опозорить, мы можем умереть с голоду, над нами можно издеваться, надругаться, нас можно засадить в тюрьму..." Да, господа, почему бы вам просто не посадить меня за решетку? Приговорить к пожизненному заключению, я не возражаю. Зачем прилагать столько усилий, произносить столько мучительных слов? Ведь все, что я говорю, не предназначается для этого зала, Извините.

– А когда вы обратились к своей жене?
– спросил председатель суда, он даже бровью не повел, не хотел показать своего удивления неожиданной откровенностью подсудимого.

– Когда? Что значит "когда"? Разумеется, в последнее мгновение. Но было уже поздно.

– Ах да, понимаю: вата жена уже спускалась по лестнице. Не правда ли? Это и было, значит, мгновение самой большой опасности, как назвали ее смертельной опасности?

– Ужасное мгновение, - сказал подсудимый.

Председатель суда как бы случайно коснулся карандашом своих губ: хотел дать понять прокурору, чтобы тот не задавал лишних вопросов, которые помешали бы говорить подсудимому дальше.

Но жест этот оказался напрасным. Не то потому, что подсудимый его заметил, не то по какой-то иной причине, но он вдруг как бы опомнился; во всяком случае, к изумлению всех присутствующих, он внезапно сказал совершенно другим, бодрым голосом:

– Какие вы ловкачи, господа. Вы выуживаете из меня разные признания, которые не имеют никакого касательства к ходу процесса. Слова, которые, быть может, никогда и не были сказаны. А как вы отнесетесь к тому, что я только подумал об этом, не раскрыв рта? Кто это сумеет теперь доказать?

Неожиданная и разительная перемена в поведении подсудимого очень всем не понравилась. Теперь и прочие его признания показались неправдоподобными. И судьи и публика заподозрили, что имеют дело с опытным комедиантом, который прекрасно разбирается в том, какое он производит впечатление на окружающих. В зале заметно заволновались.

– Вы ошибаетесь, подсудимый, - сказал председатель суда, - все, что касается ваших отношений с женой и отношений жены с вами, представляет для нас большой интерес. То, о чем вы рассказали под конец, насколько я понимаю, произошло в минуту, когда ваша жена ночью опять стала спускаться по лестнице. Мы не будем сейчас заниматься деталями. Тем не менее я хотел бы задать вопрос, предвосхищающий дальнейшие события. Вы назвали эту минуту ужасной, вы не раз употребляли выражение "смертельная опасность". Это очень сильные выражения, которые, конечно, заставляют нас задуматься. Ведь истинную причину вашей тревоги мы все еще никак не уразумели. Чтобы избежать смертельной опасности, вы, согласно собственным показаниям, пришли к решению - бежать с вашей женой куда глаза глядят, хотя первоначально это, видимо, не входило в ваши намерения. Не прерывайте меня, пожалуйста, к этой теме мы еще вернемся. В данное время я хотел бы узнать от вас нечто иное: зачем вам вообще понадобилось идти куда-то с женой? Разве не проще было подняться к ней наверх?

– Наверх? Вы хотите сказать, в спальню?
– почти закричал подсудимый.

– Да, конечно. Ведь это очень даже странно - отправиться в далекий путь почти в полночь, ни о чем не договорившись заранее и притом, по-видимому, без определенной цели.

– Вы это всерьез спрашиваете?

– Подсудимый, когда вы наконец-то поймете, что зал суда не место для шуток? Не соизволите ли вы ответить на мой вопрос просто и ясно?

– Нет, это немыслимо.

– Что? Вы не можете ответить?

– Немыслимо было опять подняться по лестнице.

– Почему? Подумайте все же немного. Представьте себе такой вариант: вы вместе со своей женой опять поднялись наверх, что тогда?

– Это означало бы конец, - сказал подсудимый.

– Конец? Конец чего?

– Как вы можете задавать такие вопросы?

– Совершенно не понимаю, что вы находите удивительного в моем вопросе. Всем нам здесь он представляется самым что ни на есть естественным. Тем более что, по нашему разумению, стоило вам только подняться наверх, и вы наверняка предотвратили бы бесследное исчезновение жены. Нет, я уверен, существовало какое-то обстоятельство, которое вы явно хотите скрыть. Или же дело было в другом: ваша жена стала бы сопротивляться или, скажем, отбиваться от вас.

– Даже если бы она не стала отбиваться...

– Значит, она отбивалась?

– Она не отбивалась, - опять почти закричал подсудимый.
– Зачем ей было отбиваться? От кого, собственно? От меня? Неужели вы думаете, что я мог сделать жене какое-нибудь унизительное, какое-нибудь бесстыдное предложение?

– Почему бесстыдное? Что за странные определения вы подбираете для поступков, которые кажутся нам всем совершенно нормальными, во всяком случае, куда более нормальными, чем те, что вы совершили, очевидно. Вы даете диковинные определения, а потом опять говорите о смертельной опасности... Но при чем здесь смертельная опасность? Ваша жена спускалась по лестнице. Пусть в необычное время. Это вас испугало, допустим. Вы были, возможно, ошарашены, не ожидали ее увидеть. Но все это еще не причина говорить о смертельной опасности. В ваших показаниях отсутствует какое-то звено. Стоит мне представить себе эту сцену, как...