Хосе устоял. Его покачивало из стороны в сторону, но он держался, только время от времени вздрагивал, когда терял равновесие, заставлял себя выпрямиться. Он часто и тяжело дышал, жадно захватывая ртом воздух, словно после изнурительной работы. Морщился, когда вздрагивал, от ударов резкой боли в голове, по которой от стриженого затылка ко лбу тянулась белая лента пластыря, скрывающая надрез. На утомленном лице играла саркастическая ухмылка, и было заметно по дрожанию губ, с каким трудом приходилось Хосе удерживать ее на лице. И во всей его истощенной фигуре чувствовалась горделивость. Он торжествовал, что смог нанести хоть маленький, но удар по этой машине. Нет, не электронной - это всего лишь орудие, а по аппарату диктатуры хунты.

– Тут тебе полагается за "товарища", - сказал ему Палантан.
– Ты же знаешь, я запретил это слово поминать в тюрьме. Так что не обессудь.
– Он замахнулся.

– Палач, - хрипло выговорил лейтенантик.

Палантан удержал кулак на полпути и удивленно воззрился на лейтенантика.

– Смотри, как он заговорил, интеллигент вонючий. Меня, Палантана, палачом назвал. Ха!.. Да, я палач, - весело осклабившись, подтвердил Палантан.
– Это моя работа - говорить "пали". Можно сказать, призвание. Профессиональный долг. Так, кажется, принято говорить?..
– Улыбка сошла с его лица.
– Я злой от рождения, потому и оказался здесь. Мое место в тюрьме, неважно в какой роли. А вот ты, капитан, и ты, черномазый, что вы тут делаете?! Какого черта вы влезли в мои дела? В мои!
– рявкнул он. Мне все одно - что уголовник, что проститутка или наркоман, что политический, для меня они все заключенные, которых я должен держать в изоляции. Но я могу только держать их руки и не могу заставить думать по-другому. Ты, капитан, удивлялся, что Хосе, столько лет находясь в тюрьме, не разучился мыслить. Ум в тюрьме не запереть ни на какие засовы, и мысли Хосе не здесь, а на свободе. Тюрьма - это не родильный дом и не школа, в нее попадают уже ученые, которые плодятся и множатся там, - он махнул рукой в сторону, - а не здесь, - указал пальцем в пол.
– Мне совершенно наплевать, что происходит за стенами тюрьмы, моя здесь работа. И я просто обязан быть извергом, иначе какой же я надзиратель. Пусть я малообразованный, не дорос мозгами до ваших, но для моей работы этого достаточно. И я давно уже понял, почему не могу поймать Хосе за его политику, потому что он сам - политика. И то, что он спалил вашу машину, политика. И что черномазый сопли распустил - тоже политика. Да и ты, капитан, пожалел его. Пожалел, скажи?
– Капитан промолчал.
– Вы пытали Хосе, а он испытывал вас. Вы пытались прочесть его мысли, а он тем временем запустил свою заразу в ваши головы...

В комнату вошла старуха буфетчица.

– Палантан, заключенные бунтуют, - сообщила она.
– Требуют оставить Хосе в покое.

– А, что я говорил?!
– выкрикнул Палантан.
– Хосе - сам политика!

Потом повернулся к старухе:

– А почему ты?

– Так остальные усмиряют политических, - спокойно проговорила старуха.
– А чего Хосе опять натворил? Неужто опять его пытали?
– спросила она таким голосом, будто пытка в тюрьме была явлением редким.
– Изверги, сказала она военным.

– Ты, старая, присмотри тут за Хосе, - сказал Палантан, - а я пойду работать.
– Он выразительно посмотрел на военных.