– Ну а дальше?

– А дальше все. Поговорили и ушла.

– Ты ее раньше видел?

– Нет.

– И фото с собой унесла?

– Да.

– Значит, еще кому-то она его покажет. Приехала, голубица. Эх, жаль, что ты ее не задержал.

– Так приказа же не было... А без приказа я...

– Ладно, ладно. Я, честно говоря, и не рассчитывал, что кто-то явится... Ну надо же - баба! Придется ждать встречи на углу Александровской. А узнав в другом месте о провале Лизуна, она может на встречу и не прийти. Жаль, что мы не знаем, где она живет.

– Почему не знаем? Знаем. Я проследил.

– Проследил? А Горелов?

– А я ему ремнем руки связал за спиной, а сам на бабой. До самого дома довел .

– И она не засекла?

– Ни разу не обернулась!

– Нет опыта. Дилетанты. Разведку только ставят... Ладно... Ты вот что, бери наряд, найди Чкалова и дуйте туда. Все по программе - арест, обыск. Это теперь уже его заботы. Мы свое дело сделали. Наше дело - станция. Кстати, завтра утром жду тебя в депо. Я сегодня вычитаю все протоколы допросов чкаловских арестованных. Наверняка это прояснит нам обстановку на станции и в депо. Мы тут с Козловым планчик один накидали, завтра проверим. Чувствую, дело идет к эвакуации. Если так, на железнодорожном узле будет страшная запарка. За малейший сбой можно под трибунал пойти, потому что это создаст в движении такой затор.. Не расхлебаешь.

Через три часа в дверь постучал вестовой.

– Ваше благородие, вас просил срочно зайти капитан Чкалов.

Ковалев отложил очередной протокол, встал, машинально одернул френч и пошел вслед за вестовым на третий этаж, к кабинету Чкалова.

– Привет, капитан. Звал?

– Угу. Я, Коля, счел необходимым предупредить тебя. Точнее, поставить в известность.

– Что такое?

– Я знаю, подполковник Алейников - твой друг.
– Капитан потянулся к стоящей на столе сумке.
– Только что мы с Резухой арестовали его жену.

– Что ты сказал?..

– Твой поручик привел нас к квартире той женщины, которая приходила к Горелову. И Резуха, и Горелов опознали ее. При обыске мы нашли у нее в сумочке вот этот фотопортрет. Горелов сказал, что это пароль.
– Капитан протянул Ковалеву картонный прямоугольник.

Оглушенный известием штабс-капитан машинально взял его. Крестовская... Дьяволица.

Все его существо противилось происходящему, но разум контрразведчика говорил: это не ошибка.

Он мог поручиться за себя. Он мог поручиться за Алейникова, которого знал с детства. Но что он знал о Даше? У них была только одна неделя последней осени. Где и как она прожила шесть лет после той осени? Чем она жила до нее? Ошибки нет.

Но язык против воли запротестовал:

– Не может быть... Не может быть... Дима уже знает?

– Нет, его не было дома, я отправил к нему подпоручика. Он скажет. Боже мой. Как же это? Нам нужно с ней поговорить!

– Я уже допрашивал ее.

Допрашивал!

– Нам нужно с ней поговорить!

– Кому "нам"?

– Мне и Алейникову.

– Нет!
– твердо сказал Чкалов.
– Алейников не имеет права участвовать в допросах.

– Да к хренам эти... Нам надо поговорить!!!

– Возьмите себя в руки, штабс-капитан!
– голос Чкалова сделался ледяным.

– Да. Конечно, конечно. Но я-то имею право... допросить. В конце концов...

– Разумеется.

– Сейчас!

Чкалов несколько секунд поколебался:

– Хорошо, но в моем присутствии.

– Какого черта!

– Вы же прекрасно понимаете... Не горячись, Коля. На моем месте ты поступил бы также.

– Да пойми ты! Не стану же я передавать ей напильник для побега, это же несерьезно. Неужели ты не в состоянии понять. Я хочу поговорить о личном. О том, почему все так у нас... Я люблю ее!

Капитан махнул рукой:

– Ладно. Я, конечно. нарушаю свой долг... Сейчас ее приведут.

x x x

"Я сидел в кабинете капитана и ждал, когда ее приведут. И вдруг понял, что не знаю, о чем ее спрашивать. О чем мне говорить с женщиной, которую я люблю? Я буду допрашивать ее? Или спорить о мировой справедливости и эксплуатации человека человеком? Господи...Сумашествие.

Она вошла.

Мы встретились глазами.

Я не знал, каков мир, который она видит вокруг себя. Я не знал, почему она вышла замуж за Алейникова. Не знал, верил ли она в Бога. Я не знал, что для нее добро и зло, что правда, а что ложь, что справедливость и что ценность. Я только помнил осеннюю звездную ночь, в которой мы стояли рядом, и обрывки наших разговоров. И ее последнее "жаль".

Я не стал ни о чем спрашивать. Я рассказал ей про Харьков и про Крестовскую без утайки. Я подписывал харьковские протоколы. Я все помнил, поэтому говорил долго, очень долго, попротокольно, постранично. Я вспомнил все этажи и казематы харьковской губчека, все закоулки, капли крови и крючья в стенах.

– Они, точнее, ВЫ на этом не остановитесь. Вы зальете кровью всю Россию, превратите в один большой Харьков. Твои товарищи будут развлекаться чужим мясом.

Даша сидела бледная, как полотно.