И с ними их ценности - станут гнильем и золой,

И тем завершится борьба, оказавшись напрасной

Останется город, хитиновый экзоскелет,

Изрезанный шрамами улиц, осыпанный рванью

Последних газет и плакатов, единственный след,

Оставленный мясом, и кровью, и мышечной тканью

Всем тем, чем для города некогда были они,

Его обитатели, дети твои и собратья,

Которые строили планы на дальние дни,

О самых ближайших совсем не имея понятья.

Огонь уничтожит иные деянья людей,

Уйдут даже кошки и крысы, почувствовав голод,

И фильмы, и мысли ученых, и речи вождей,

И все остальное - погибнет. Останется город.

Он будет лежать, погружаясь в земную кору,

Ржавея железом, крошась-осыпаясь бетоном,

Слепой и безмолвный. И лишь иногда на ветру

Оконная рама откликнется старческим стоном.

И будет расти на балконах и крышах трава,

И мягкий лишайник заменит ковры в кабинетах

Все это, вообще-то, случалось не раз и не два

В различных эпохах и странах, на разных планетах.

И, может, такой результат и является тем

Единственным смыслом, который так долго искали

Жрецы философских идей, социальных систем

И прочих иллюзий, что прежде так ярко сверкали.

И люди нужны лишь затем, чтобы кануть во тьму,

Оставив планете свой город, свой каменный остов...

Так участь полипов совсем безразлична тому,

Кто смотрит в закатных лучах на коралловый остров.

1998

"В этом городе, похожем на общественный сортир..."

В этом городе, похожем на общественный сортир,

Словно опухоль из клеток, состоящем из квартир,

Воплотившем единенье суеты и духоты,

Средь бесчисленных и прочих проживаешь также ты.

Ты выходишь на работу ровно в 8:45,

Отсыпаешься в субботу, а потом не спишь опять,

И по улицам унылым, что открыты злым ветрам,

Полусонный, одурелый, ты плетешься по утрам.

Волоча портфель с делами, словно каторжник - ядро,

Вечно сдавленный телами в переполненном метро,

Вечно в поисках минуты, чтобы дух перевести,

От зарплаты до зарплаты, с девяти и до шести.

Вечно дышащий бензином, потом, пивом, табаком,

В толкотне по магазинам пробираешься бочком,

Чтобы вечером, желудку нанеся обычный вред,

Отключаться на диване под привычный телебред.

Ах, тебе бы жить на юге, в припортовом городке,

И бродить бы на досуге по округе налегке,

Размышлять не о зарплате - о безбрежности стихий...

Ты писал бы вечерами превосходные стихи.

Ах, тебе бы жить в поместье и носить приставку "фон",

Дорожить фамильной честью, не слыхать про телефон,

Наблюдать сквозь окна замка, как ползет седой туман,

И писать бы философский многоплановый роман.

Иль в ином тысячелетье - любо-дорого смотреть:

На далекой жить планете, два столетья не стареть.

Ты б под солнцами чужими, при оранжевой луне,

Тоже что-нибудь писал бы, гениальное вполне.

Но увы! Твоим талантам прогреметь не суждено,

Ты и сам о них не знаешь, а узнаешь - все равно

Удушают, убивают, выпивают их до дна

Эти люди, этот город, это время и страна...

1998

"В одной стране - возможно, что восточной..."

В одной стране - возможно, что восточной,

Возможно, не совсем - не в этом суть

Во время оно царствовал тиран.

Предшественник его был добрый царь

При нем министры и чины пониже

Все как один, добро любили тоже,

И оттого добра у них немало

Скопилось в погребах и закромах;

В казне же вовсе чудеса творились:

Бывало, соберут, к примеру, подать,

И казначей, отперши семь замков,

В сундук казенный бросит горсть монет

Так ни одна не звякнет - оттого,

Что ни одна не долетит до днища!

Куда девались? Черт их разберет!

Народ спервоначалу не роптал,

Зане и сам был испокон веков

Добролюбив и к чудесам способен,

Но в некий день злосчастный оказалось,