Шрифт:
2
Стою я на крыльце. Напротив обитает ценитель древностей; в окошке пастушок точеный выставлен. В лазури тучка тает, как розовый пушок. Гляди, фарфоровый, блестящий человечек: чернеют близ меня два голых деревца, и сколько золотых рассыпанных сердечек на ступенях крыльца.8 ноября 1921, Кембридж
Беженцы
Я объездил, о Боже, твой мир, оглядел, облизал, — он, положим, горьковат… Помню пыльный Каир: там сапожки я чистил прохожим… Также помню и бойкий Бостон, где плясал на кабацких подмостках… Скучно, Господи! Вижу я сон, белый сон о каких-то березках… Ах, когда-нибудь райскую весть я примечу в газетке раскрытой, и рванусь и без шапки, как есть, возвращусь я в мой город забытый! Но, увы, приглянувшись к нему, не узнаю… и скорчусь от боли; даже вывесок я не пойму: по-болгарски написано, что ли… Поброжу по садам, площадям, — большеглазый, в поношенном фраке… "Извините, какой это храм?" И мне встречный ответит: «Исакий». И друзьям он расскажет потом: "Иностранец пристал, все дивился…" Буду новое чуять во всем и томиться, как вчуже томился… <1921>
* * *
Был крупный дождь. Лазурь и шире и живей. Уж полдень. Рощицы березовой опушка и солнце мокрое. Задумчиво кукушка считает золото, что капает с ветвей, и рада сырости пятнистая лягушка, и тонет в капельке уродик-муравей, и скромно гриб стоит, как толстый человечек, под красным зонтиком, и зыблется везде под плачущей листвой сеть огненных колечек, а в плачущей траве — серебряной звезде ромашки — молится неистово кузнечик, и, по небу скользя, как будто по воде, блистает облако… <1921>
Знаешь веру мою?
Слышишь иволгу в сердце моем шелестящем? Голубою весной облака я люблю, райский сахар на блюдце блестящем; и люблю я, как льются под осень дожди, и под пестрыми кленами пеструю слякоть. Есть такие закаты, что хочется плакать, а иному шепнешь: подожди. Если ветер ты любишь и ветки сырые, Божьи звезды и Божьих зверьков, если видишь при сладостном слове «Россия» только даль и дожди золотые, косые и в колосьях лазурь васильков, — я тебя полюблю, как люблю я могучий, пышный шорох лесов, и закаты, и тучи, и мохнатых цветных червяков; полюблю я тебя оттого, что заметишь все пылинки в луче бытия, скажешь солнцу: спасибо, что светишь. Вот вся вера моя. <1921>
Моя весна
Все загудело, все блеснуло, так стало шумно и светло! В лазури облако блеснуло, как лебединое крыло. И лоснится, и пахнет пряно стволов березовых кора, и вся в подснежниках поляна, и роща солнечно-пестра. Вот серые, сырые сучья, вот блестки свернутых листков… Как спутываются созвучья гремящих птичьих голосов! И, многозвучный, пьяный, вольный, гуляет ветер, сам не свой. И ухает звон колокольный над темно-синею рекой! Ах, припади к земле дрожащей, губами крепко припади, к ее взволнованно звенящей, благоухающей груди! И, над тобою пролетая, божественно озарена, пусть остановится родная, неизъяснимая весна! <1921>
Ночь
Уж погорел лучистый край летучей тучки, и, вздыхая, ночь подошла… О, голубая, о, величавая, сияй, сияй мне бесконечно: всюду, где б ни застала ты меня, — у кочевого ли огня иль в гордом городе — я буду, о, звездная, как ныне, рад твоей улыбке непостижной… Я выпрямлюсь и взор недвижный скрещу с твоим! О, как горят, ночь ясная, твои запястья, да, ослепи, да, опьяни… Я лучшего не знаю счастья! Ночь, ты развертываешь рай над темным миром и, вздыхая, на нас глядишь… О, голубая, о, величавая, сияй! <1921>
Петербург
Так вот он, прежний чародей, глядевший вдаль холодным взором и гордый гулом и простором своих волшебных площадей, — теперь же, голодом томимый, теперь же, падший властелин, он умер, скорбен и один… О город, Пушкиным любимый, как эти годы далеки! Ты пал, замученный, в пустыне… О, город бледный, где же ныне твои туманы, рысаки, и сизокрылые шинели, и разноцветные огни?