– Ну, петухи! Чего руки-то распустили?! А ну, давай, двигай отсюдова, сердешные, пока милицию не позвали! Давай, давай, зубами-то не сверкай, последыш, ишь, расшипелся!..

Бормоча ругательства, парни отошли. Маленькая женщина цепко ухватила Сейрана под руку и повела его прочь от столовой, в корпус.

Они вошли в здание, поднялись по разбитой дощатой лестнице и, уже стоя на своем, третьем этаже, женщина сказала ему:

– Ну что вас угораздило связаться с ними? Вам что, спокойно жить надоело?

– Так они же вас били, - удивился он.

– Ну уж скажете, били, - оскорбилась она.
– Ну а если и дали разок-другой, значит, сама, дура, виновата. Дали бы - и отвязались. А теперь они злиться будут. Хотя... мне уж уезжать скоро.

– А мне еще почти целый месяц.

– Да, вы ведь только вчера приехали, - вспомнила она.
– Ну так они к вам теперь цепляться будут.

– Как вас зовут?
– спросил он, дивясь собственной смелости.

– А вас?

– Сейран. Но можете звать Сергеем. Меня так иногда зовут.

– Понятно, - сказала она, коротко вздохнув.
– Глупый ты, Сергей, и уши у тебя холодные, и сидишь ты в тумбочке, и тапочкой закусываешь... проговорила она скороговоркой и усмехнулась.
– Ну чего ты все на меня глаза таращишь? Скажи, мол, сама три дня не умывалась.

– Зачем?
– спросил он.
– Вы красивая. Как вас зовут?

– Аня, - ответила она.
– Зовут Анюткой, величают...

– Анна...
– тихо произнес он.
– У вас красивое имя.
– Ан-на...

– Бросьте, - фыркнула она, - меня всю жизнь Анькой да Нюшкой кликали.

– А откуда вы приехали?

– Из Боровичей.

– У вас там, наверное, грибов много?

– Почем знаете? Бывали там?

– Нет, просто. Название такое. Боровичи, боровики, подосиновики...

– Грибов хватает. И ягод много. И лес кругом. Рубят его, правда, нещадно. Но на наш век хватит.

– А после нас? Хоть потоп?

– Зачем вы так? После нас... может, одумаются люди. Перестанут красоту нашу на бумагу переводить. Как думаете?

– Не знаю. Бумага ведь тоже нужна.

– Ах да, вы же читатель, - иронически протянула она, - вам-то, понятно, книжки дороже отца с матерью. А я вот книжки не люблю. Врут они все. Я кино люблю.

– А разве в кино не врут?

– Врут, но... красиво.

– А давайте сходим в кино?
– вдруг предложил Сейран.

Аня искоса поглядела на него.

– Или просто пойдемте погуляем?
– настаивал он.
– Здесь воздух такой хороший.

– Спасибо, - сухо ответила она.
– Что-то не хочется.

– Вы... из-за этих?.. Что они к вам пристали?

– Не знаю. Я их не звала, - она зябко повела плечами.
– Прохладно здесь чего-то. Я пойду.

– Вы в каком номере живете?

– А вам зачем?

– Так, просто...

– Просто так и кошки не пищат, - веско заметила Аня и выжидающе взглянула на него.
– Пока.

– Пока, - ответил Сейран, повернулся и пошел вверх по лестнице на свой этаж.

Войдя в комнату, он с размаху, не раздеваясь, бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку. Тело и душа его были наполнены непонятными, неведомыми ему доселе чувствами близости, тепла, нежности. Он вновь и вновь пытался восстановить в памяти Анино лицо, такое чистое и прекрасное, несмотря на пунцовый след от пощечины, легкую прядку белокурых волос, выбившуюся из-под серой вязаной шапочки, бархатистый, чуть хрипловатый голос, ее улыбку и блеск изголуба-серых глаз, крошечную родинку на скуле и мочки розоватых ушей с крошечными рубиновыми искорками серег; и плакал, впервые после детского дома, плакал по-настоящему, истово, навзрыд, от всего сердца.

И длилось это бесконечно долго, пока не взвился он мыслью выше гор и выше неба, и выше всех необозримых высот, какие только мог себе представить человеческий разум, и влетел на чудовищной скорости в неистовую мешанину атомных ядер, которые, в исполинском взрыве пожирая самое себя, рождали новую звезду. И увидел он, как чертовой каруселью вертится она, расшвыривая вокруг себя, сгустки плотной, бурлящей плазмы, зачатки своих будущих планет. И остывали в вечном космическом холоде огненные комья; сочетания атомных ядер и электронов образовывали все новые и новые элементы, вырывающиеся из оболочки пра-планет газы образовали атмосферу. И среди луж кислотных дождей, в парах лавы, соприкоснувшейся с ледниками, в блеске и грохоте молниевых вспышек видел он, как зарождается Жизнь в виде первичного сгустка клеток; видел, как повинуясь извечным законам природы, клетки эти принялись размножаться и воспроизводить себе подобных, проходя одну за другой миллионнолетние ступени эволюции, яростно борясь за свое существование, вымирая и уступая место другим, более совершенным формам, останками своими закладывая основы возникновения существ, наделенных неукротимой жаждой познания...

И понял он на примере восьми миллиардов лет эволюции, что Жизнь не только коротка, но и бесконечна, и что вся она заключается в непрестанной цепи встреч и расставаний, и что бесконечно несчастны в ней лишь существа, так и не изведавшие счастья Встречи...

По-видимому, ИМ было ведомо чувство одиночества.

Вовка разбудил его среди ночи и уговорил выпить стакан водки, Утром он уезжал и теперь справлял свой отъезд в чужой компании. Сейран пошел с ним, втайне надеясь встретить там Аню. Но в комнате оказались незнакомые мужчины и женщины, все уже изрядно под хмельком. На табуретах лежали остатки шашлыка и консервов. Женщины тонкими протяжными голосами пели про "Хазбулата-удалого", "Славное море", "Бродягу", поднатужившись, вспомнили "Шумел камыш" и разбежались но номерам, когда пришел рассерженный и сонный дежурный.