Вчера вечером они не пошли на ужин, а отправились в ресторан. Они ели шашлыки, свежие и сочные, приправленные терпкой зеленью и сумахом, немного выпили, угостили и буфетчика, который, расщедрившись, достал магнитофон. И заиграла протяжная восточная мелодия. И Анна танцевала какой-то странный, медленный танец, перебирая своими маленькими ножками, плавно изгибая кисти рук и еле уловимо поигрывая бедрами. И несколько редких посетителей принялись хлопать в ладоши и звонко щелкать пальцами, а некоторые тоже стали танцевать вокруг нее, семеня ногами и встряхивая широко разведенными руками, что-то говорили ей, о чем-то спрашивали. Но она не отвечала, глядя лишь на него, и глаза ее смеялись, а губы беззвучно шептали: "люблю... люблю... люблю..."

Он некоторое время ничего не мог сказать и молча глядел, как она укладывает платья в чемодан, деловито Увязывает сумки с южными фруктами, колбасой, орехами, гранатами.

– Ну что ты расселся, как пень на лужайке?
– рассердилась она. Прижми-ка чемодан, так мне его не закрыть.

Он нажал на крышку чемодана сначала руками, потом встал на колени. Только тогда Аня смогла защелкнуть замки и закрыть их никелированным ключиком.

– Ну, вот и все, уложилась, - сказала она, утирая пот со лба. И, отдуваясь, села на кровать.

– Почему ты раньше не сказала мне?
– спросив он.

Она виновато улыбнулась.

– Прости меня, Сереженька. Я где-то слышала, что французы уезжают, ни с кем не прощаясь (простим ей это заблуждение). Ну, вот я и подумала... А если честно, мне было так хорошо с тобой вчера... Зачем сердце-то травить? Раз уж не судьба...

– Я думал, мы поедем вместе, - тихо сказал он.

– Не сходи с ума, - она подошла и ласковым движением убрала его волосы со лба.
– Куда мы поедем? В твое общежитие? А я где жить буду? А там у меня - дом. С садом. И мама там. На кого же я ее брошу?
– она села рядом, обвила его шею руками и заглянула в глаза.
– Не убивайся ты так! Мы видеться будем. Хочешь, я каждый отпуск приезжать сюда буду? Или к тебе? А ты мне писать будешь.

– Я не знаю твоего адреса.

– А ты до востребования. Главпочта от нас недалеко. Домой мне писать нельзя, ты же понимаешь.

– Понимаю, - сказал он со вздохом, хоть и не понимал, почему они, с таким трудом, таким чудом нашедшие друг друга, вдруг должны расстаться. И, очевидно, навсегда.

И сидел он такой тихий и растерянный, что на мгновение острая жалость кольнула ее сердце. И подумалось ей, что если бы встал он сейчас, обложил ее руганью, съездил бы даже по шее, вытряхнул чемодан, разорвал билет ушла бы за ним. Хоть на край света, хоть в общагу, хоть в лачугу, но... он этого не сделал. А она не могла и не любила навязываться. И еще ей подумалось: "И что я с ним делать-то буду? С таким-то рохлей и фантазером?.."

И не в силах выразить нахлынувших на нее чувств и дум, она тонко и горько разревелась и приникла к нему, оплакивая свою дурную бабью долю. Потом взглянула на часики, высморкалась в платочек, отерла глаза, подправила потекшие ресницы и шепнула:

– Пойдем?

Он машинально встал, взял ее чемоданы и направился к двери. Она также похватала свои сетки и сумки и поспешила за ним, к автобусной остановке.

Они шли, не разговаривая, по хрустящему ледку лужиц, торопились, и подошли к остановке как раз в ту минуту, когда из-за поворота показался аэрофлотовский автобус.

– Ты не провожай меня, слышь, Сереж?
– торопливо заговорила она.
– Он прямо в аэропорт идет. Ты потом не доберешься. Хорошо?

– Хорошо.

Автобус затормозил у дощатого козырька, и к нему потянулись курортники, отбывшие курс лечения, и теперь спешившие в родные Палестины.

На глаза Ани навернулись слезы.

– Ну? Пока?
– сказала она и торопливо поцеловала его в щеку.
– Ой, я тебя измазала...
– она полезла было в сумочку за платочком, но Сейран схватил ее за руки и крепко сжал. Губы ее задрожали.

– Прощай, - тихо сказала она.

Он выпустил ее и ответил:

– Прощай.

– Я тебе напишу. До востребования. Хорошо?

– Пиши.

– Я приеду к тебе! Обязательно приеду! Ты не скучай. Ладно?

– Ладно.

Автобус нервно засигналил.

– Нашла время с хахалем прощаться!
– прикрикивали женщины.

– Лезь сюда, сердешная!
– хохотали мужчины.
– Мы тебе жениха-то подыщем!

Она поднялась по ступеням, взяла у него чемоданы, поставила на площадку. Автобус тронулся. Аня обернулась, и он в последний раз увидел призывный блеск ее голубых глаз, блеск, который ударил в глаза его с такой силой, что он на мгновение зажмурился. И решился. На что угодно, лишь бы быть с нею.

Он бросился вслед за уходящим "пазиком" по дорожной слякоти, по лужам, падал, вскакивал и снова бежал, долго-долго, не разбирая дороги, пока не уперся головой о какое-то дерево и не застыл, рыдая, вцепившись в холодные голые сучья.

Тихо кружился снег. Он мягко опускался с белых, бездонных небес, оседал на землю, на дома п деревья, и медленно таял.

А в его горячечном сознании легко вспыхивали и гасли, переливаясь тихой, чистой игрой, все оттенки приглушенной зелени. И звучала в душе его кристально-прозрачная, беззвучная мелодия, повествуя о безумной страсти двух странных существ.