– А нельзя ли попасть на какое-нибудь собрание? – спросил он.

– Теперь крупных собраний не бывает. Собираются на совещания только небольшие группы представителей. Даже не все из нас знают, когда и где это происходит. Общее настроение, конечно, известно, и соответственно этому принимаются меры. Но знают о них немногие. Я, например, могу лишь сочувствовать и ждать, когда наступит время до конца выполнить свой долг.

Рабочий тяжело закашлялся, встал, прошел вдоль очереди и вернулся с четырьмя товарищами. Они быстро разобрали из корзины прокламации и тут же исчезли в темноте.

– За ночь прокламации окажутся во всех уголках Приорка и Батавии, – пообещал рабочий и устало опустился на свое место.

– Сколько ты заработаешь за завтрашний день? – спросил Нонг.

– Полгульдена, не больше. Если, конечно, меня наймут.

Нонгу очень хотелось помочь этому больному человеку, да и денег у него было порядочно после недавнего расчета с мингером Пипом. Но примет ли рабочий денежную помощь, не обидится ли? И юноша решил поступить иначе.

– Слушай, – сказал он, – приюти меня в своем доме, и я заплачу тебе полгульдена за день. И мне будет хорошо, и ты отдохнешь.

Рабочий удивленно посмотрел на неожиданного благодетеля.

– Вот так богач! – усмехнулся он. – Заплатишь! – А что, если мое жилище окажется неподходящим? Да и откуда ты возьмешь деньги?

Нонг начал подробно рассказывать о себе, об отце, о службе у мингера Пипа. Объяснил, что мешает ему искать сейчас работу, и в заключение сказал, что будет очень рад помочь больному товарищу.

Искренний рассказ юноши растрогал больного.

– Вижу, что ты честный парень, – сказал он. – Пойдем!

Дан, так звали рабочего, жил на отшибе, приблизительно на полпути между Приорком и Батавией. Долго шли они по темным переулкам. Кое-где светились огоньки, из раскрытых дверей доносились пьяные крики, песни, дикая музыка, женский смех. Там веселились подонки, потерявшие человеческий облик… В нездоровом болотистом месте, где нельзя было строить городские здания, ютились бедняцкие хижинки деревенского типа. Болото, смрад и пышная растительность оберегали их от людского глаза.

В хижине Дана кроме него самого жили жена и трое детей от двух до восьми лет.

– Если нет дождя, я сплю под крышей, – сказал Дан, указывая на угол под небольшим навесом.

– Вот и хорошо! – весело сказал Нонг. – Я такой же господин, как и ты. Значит, и мне будет здесь отлично!

– Но ведь ты платишь большие деньги!

– Не за это. Мне надо пожить тут некоторое время, чтобы познакомиться с очень важными для всех нас делами. А для этого лучше жить среди своих, чем шататься по незнакомому городу.

Ночь на 13 сентября 1926 года.

Ароматная южная ночь, когда дышится так легко и привольно, когда можно отдохнуть от дневной жары.

Те, кто может, проводят ее в садах, кафе, ресторанах. Свет, точно зарево, поднимается над центром города. Мелодичная музыка доносится оттуда в темные, грязные кварталы, где спит придавленный гнетом властьимущих простой народ.

Наконец проходят и эти часы. Веселая публика разъезжается по домам, меньше становится огней, закрываются ночные заведения.

Батавия спит. Только кое-где виднеются фигуры полицейских.

Но вот на одной из темных улиц мелькнула тень. За ней вынырнула еще одна из соседней улицы. А там еще и еще…

Мелькнут – и пропадут, чтобы появиться в другом месте.

Если бы проследить внимательнее, можно было бы заметить, что движутся они по двум направлениям: к центру города и к воротам с головой Питера Эльбервельда.

Вот на углу двух улиц пристал к трем человекам полицейский. Спор был недолгий: через минуту труп полицейского лежал за соседними воротами, а вокруг опять было так же тихо, как и прежде.

Полицейский возле почты заметил, что в соседний сад, крадучись, пробралось несколько человек. Только было собрался поинтересоваться ими, как вдруг в ушах зазвенело, и блюститель порядка потерял сознание. Очнуться ему уже не суждено было никогда…

В помещении почты, телеграфа и телефона царит тишина. Стучат, будто без цели, аппараты. Чуть шевелится сонная дежурная.