Наверное, приближалась уже полночь, когда Катя наконец зашагала по улице выселка, намереваясь отыскать Зинину избу и постучаться к ее соседке Ольгее.

Пустынно было в выселке. Избы утонули в снегу.

Из труб с потоками дыма вздымались столбы искр. Они прочерчивали темное небо и гасли где-то в вышине. Ни одного звука не доносилось до Кати из притихших двоpов.

Вдруг вдали в окнах одной избы блеснул огонек. На душе у Кати стало спокойнее, веселее. Она ускорила шаги, в уме мелькнула надежда: "Может, у Ольгеи свет горит? Не надо будет стучать, беспокоить весь дом".

С каждой минутой освещенные окна становились ближе. Когда до них осталось шагов двести, Катя поняла, что это изба самой Зины. "Не Маша ли к ней из Лукьяновки пожаловала? Вот было бы замечательно", — подумала Катя и, как ни устала, припустила чуть рысцой. Но через двадцать — тридцать шагов Катя остановилась в тревоге. "С какой стати Маша с Зиной будут жечь свечи? В прошлый раз это делалось ради меня — городской гостьи. Нет, тут что-то не то".

Кирюшкпна собачонка учуяла Катю, с тявканьем бросилась к ней. Катя легонько посвистала ей, ласково заговорила: "Ну, будет, будет тебе. Ведь помнишь меня, наверняка помнишь". Собачонка и в самом деле закрутилась возле Кати, повизгивая и помахивая хвостом.

До избы Ольгеи Толченовой еще шагов триста, от силы пятьсот, но сейчас Катю неостановимо потянуло к Зининой халупе. Если уж зайти к ней не велено, то посмотреть-то в окошко можно; что там у нее деется, что за беда принудила ее жечь свет в полночь? А возможно, и не беда, а радость. Может быть, не ошиблось Зинино сердце, и муж ее, пропадавший без вести целых три года, заявился в родную семью самолично?

Ступая осторожно, мягко оставляя на снегу следы, вычертившие спиралеобразную фигуру, Катя приблизилась к окнам Зининой избы. Чудом уголок одного окна остался не затянутым ледяной коркой. Катя чуть склонила голову, и в глаза ей бросилась умопомрачительная картина: за столом в углу сидит полуобнаженная Зина, а за ней, прижав ее к себе, припав губами к белому плечу, расположился сам… Карпухин. Одна рука Карпухина тискает Зинину грудь, а другая лежит у нее на животе. Шевелятся короткие, как раздувшиеся от крови пиявки, пальцы Карпухина.

Ничто не ускользнуло от Катиного взгляда. Заметила она, что лицо у Зины пьяное, печальное и в то же время равнодушное-равнодушное. Глаза полуприкрыты веками, и потому кажется, что Зина мертвая, недвижимая. На столе — четверть с водкой, тарелки с остатками закуски, чашки, самовар. Видать, пиршество началось еще с вечера…

Катя опрометью бросилась снова на дорогу. "Не вынесла Зина, не устояла", — пронеслось в голове, и захотелось заплакать от обиды на Зину, которую она полюбила с первой встречи и поверила ей, от сознания своей беспомощности перед самыми неожиданными ударами жизни, от жестокости того мира, в котором начертано ей жить.

Охваченная смятением, тихо всхлипывая, Катя, не помня себя, добрела до конца выселка, давно миновав избу Ольгеи Толченовой. Вот так неосмысленно, механически она, возможно, брела бы и дальше, если б у крайнего дома, в котором жил знакомый ей "хозяин выселка" Евлампий Ермилыч, приходивший когда-то к Зине взыскивать долг, не наскочили на нее собаки.

Огромные, рослые псы кинулись с рычанием. Катя хватила комья снега, кидала их в остервеневших собак, а сама пятилась назад. К счастью, ей подвернулась палка. Она замахала ею со свистом. Собаки, опасаясь удара, отступили. Катя не теряла мгновений, побежала что было мочи. Собаки помчались за ней, но палка снова засвистела в воздухе. Истошный лай собак Евлампия Ермилыча поднял тревогу. Послышался скрип ворот у его дома, но Катя была уже далеко. Зато подняли брех собаки в других дворах выселка. Катя поняла, что ей пора убираться с улицы. Быстро, без каких-либо раздумий, она подошла к избе Ольгеи и постучала в окно.

Отозвались немедленно, будто ждали ее.

— Заходи в избу, — послышался женский голос из-за окна.

"Лукьянов, видно, успел предупредить насчет меня", — отметила Катя. В темном дворе она не сразу отыскала крыльцо, а найдя крыльцо, никак не могла нащупать дверную скобу. Но ее уже услышали, видимо, догадались о затруднениях и дверь распахнули изнутри. Катю сразу обдало избяным теплым духом.

— Переночевать можно у вас? — спросила Катя, вглядываясь в женщину, которая открыла ей дверь.

Свет, лившийся в окно с противоположной стороны, слегка освещал ее.

— Подружка Маши? Проходи, Катюша, проходи.

Место найдется. Вот тут осторожно: корова отелилась, теленка на ночь внесла. Вроде на сильный мороз поворачивает. И здесь, Катюша, поостерегись, на кого-нибудь не наступи. Ребятишки разлеглись… Сядь тут, на ящик. — Хозяйка схватила Катю за плечо, усадила. — Тут же и поспать можешь. Все ж таки не на полу. На печку бы тебя, да там у меня бабка ободшовалась.

— Тут хорошо, — ощупывая в темноте широкий ящик, тихо сказала Катя. — А я вначале к Зине направилась, а там что-то не так…

— И не говори, милая! Опять энтот Карпухин объявился. С прошлого года все за нее сватается, проходу Зине не дает. Не мытьем так катаньем решил ее взять.

Приехал пьяный, да не один, а с каким-то связчиком.

Ну тот упился, едва еще смеркаться стало. Уволок его к себе Евлампий Ермилыч. Небось дрыхнет без задних ног. А Карпухин, гад полосатый, выгнал к соседям и Кирюшку и Зинину свекровку больную. "Будет, — говорит, важный разговор с Зинаидой. При нем свидетелей мне не нужно". Знаем мы, какой разговор… Ох ты, горюшко наше бабское! — вздохнула хозяйка.