— Не рассчитал силенок, дочь. Хотел обернуться к обеду, а вишь, буран-то не унялся, дует как из трубы.

Зато вот рыбы свежей принес. Сейчас ельцов разделаем — и на сковородку.

Окентий высыпал из мешка прямо на пол замерзшую рыбу, снял полушубок, шапку, достал откуда-то из-под печи ножи, сковородку, туесок с солью. Он охотно принял помощь Кати, уступив ей ведерко с водой, в котором надо было оттаять ельцов и почистить. Сейчас он показался Кате более приветливым, чем вчера ночью.

— А ножом-то умеешь, дочь, орудовать? — спросил Окентий, строго поглядывая на Катю. — Небось городская? Да еще из богатеньких?

— Не ошиблись, дедушка, и городская, и из богатеньких. А вы почему так думаете? — поинтересовалась Катя.

— Да уж знаю. Живу на земле девятый десяток.

Можно кое-что и узнать за этот срок. Томская или откуда подале?

— Томская. А жить приходилось и в других местах.

— Из студентов?

— Из них.

— Ну-ну, — протянул Окентий и замолчал. По-видимому, этих сведений ему было достаточно, чтобы составить представление об образе ее жизни. Зато у Кати его вопросы разожгли любопытство.

— А вы давно здесь живете, дедушка? — спросила она.

Окентий вскинул голову, посмотрел на нее пристально, придирчиво, вероятно решая, достойна ли она откровенности. С раздумья сказал:

— А вот вторую избу срубил. Одна уже сопрела.

— Значит, лет тридцать — сорок? — постаралась уточнить Катя.

— Около того, а может быть, и поболе.

— Не угнетает вас одиночество?

— Чего искал, то и нашел.

— Вы что же, пошли на одиночество сознательно?

Может быть, по велению веры или в силу каких-то иных обстоятельств?

Окентий долго молчал. Понимал, что Катя вызывает его на открытый, чистосердечный разговор. А он не очень-то доверял женщинам, давно избегал общения с ними, считал, что, коли появилась женщина, добра не жди. Но в этой девчонке (с высоты своего возраста Окентий воспринимал Катю именно как девчонку) было что-то располагающее. Может быть, ее серьезность?

А может, то, что ее привел Степан Лукьянов, человек, которому Окентий доверял? Не знал Окентий, как и поступить, но только чувствовал, что от разговора не уклониться.

— Неверующий я, дочь, — наконец сказал он и странно выставил свое худощавое лицо.

— Не верующий ни во что? — спросила Катя, не спуская глаз с Окентия.

— Ни в ббга, ни в черта, ни в царя, — переходя с писклявого голоса на твердый и резкий тон, ответил Окентий, и кончик его носа вызывающе приподнялся.

— Ну, а все-таки во что-нибудь вы верите? Без веры жить невозможно. Например, в материальность мира верите? В человеческое счастье верите? Катя в последние дни мало разговаривала и сейчас испытывала удовольствие от возможности задавать Окентию вопросы.

Она оживилась, глаза ее загорелись.

— Скажу, дочь, во что верю, — приподняв руку, остановил ее Окентий. Верю в Природу. Она была до нас вечно и будет после нас вечно. И существа будут, как и были. Такие ли, как при нас, или иные, но будут.

Все от солнца, дочь. Солнце кончится — и земле конец.

И будет это не скоро. Сосчитать нельзя — счету не хватит у человека. Потому что ум у него короткий. А что будет дальше, не знаю, но что-то все-таки будет. Ничего не может не быть.

"Стихийный материалист", — промелькнуло в голове Кати, и она поторопила его тем же вопросом:

— А в счастье человека верите?

— Измельчали людишки, разменяли людское на зверское — Окентий вскинул свою голову, и кончик его носа заострился, как бы невидимо вонзаясь в Катины любопытствующие глаза — Свобода от страха, дочь, в этом счастье человека… Я пробился, дочь, к этому через страдания. Гнет страха преследовал меня. Вначале был страх, который внушала семья. Страх перед родителями. Потом страх перед обществом. С малых лет грозовой тучей висел над моей бедной головой страх перед богом. Пожалуй, самый большой страх. А страх перед царем? А страх перед нечистой силой? Перед голодом?

Перед смертью? Я не жил, я трепетал, душа моя всегда была собрана в комок…

— И вы считаете теперь себя свободным от страха? — спросила Катя, когда Окентий умолк.

Все, что он сказал, не совпадало с ее первым представлением о хозяине избы. "Отшельник, разуверившийся монах" — таким поначалу представлялся ей Окентий. Теперь она поняла, что поспешила с выводом.

По-видимому, Окентий был из числа тех людей, которые не так уж редко встречались на Руси: искатель истины, творец своего особого способа жизни, экспериментатор по созданию универсального счастья людей на земле.