Удержу нет," — изгибается в сторону старухи с виноватым видом Кондрат Судаков.

— Как скажешь, Степанида Семеновна, так и будет, — подает свой голос Лукьянов. По опыту он знает, что никто так не умеет утихомирить лукьяновских мужиков, как Мамика. Знает он и другое: человека бедного и униженного она обязательно защитит, поэтомуто Мамику недолюбливают лукьяновские богачи, но пойти в открытую против нее не рискуют. Правда, случается, что слово Мамики оказывает действие ненадолю: его либо забывают, либо обходят — и все-таки ее слушаются хотя бы в тот момент, когда кипят страсти, когда может вспыхнуть пожар междоусобицы.

— Григорий побил Мишку Кондрата Судакова, а Судаковы связали Григория. Они квиты, селяне, — говорит Мамика тихим, но отчетливым голосом.

— Правильно! Справедливо! — кричат из всех углов.

— Кондрат рыбачил в омутах. Рыбу сам ел, продал, — продолжает судить Мамика. — В том беды нет.

А у тебя, Григорий, он рыбу не брал. Брал у господа бога. Омута, Григорий, общие, всем дадены. Хочешь, и ты возьми. У Степахи Лукьянова брал же? Из Конопляного озера брал? Брал. Не по-божьи, Григорий, грешно как: вишь, тебе можно, а другому нельзя.

— Правильно! Справедливо! — слышатся голоса, но староста и его дружки недовольны, насупились, перетлядываются, клянут про себя Мамину самыми непотребными словами.

— А кто недоволен, мужики, кто норовит жить не по-соседски, тому скатертью дорога из Лукьяновки.

И допрежь так было. — Мамина возвышает голос, и, хоть глаза ее вновь прищурены и будто подслеповаты, она все видит, все улавливает.

— Правда! По-соседски надо жить! — соглашаются наиболее спокойные, рассудительные мужики и бабы.

Попробуй-ка вот тут не согласись с Маминой, усомнись в ее правоте живо со сходки вылетишь. И Филимон и Григорий понимают это и, смиряя свое внутреннее буйство, топчутся на скрипучих половицах, крякают, сжимают кулаки, прячут от односельчан тяжелые от злобы глаза.

— А теперь встань-ка, Григорий, да подь сюда. — Мамина тычет пальцем, показывая, где встать мужику. — И ты, Кондрат, подойди ко мне, — велит она Судакову.

Кондрат и Григорий продираются сквозь толпу разгоряченных людей, подходят к Мамике. Они стоят сейчас друг против друга, опустили головы, как быки, будто вот-вот начнут бодаться не на жизнь, а на смерть.

— Поручкаться, мужики, надоть. И жить без злобства, забыть про все худое между вами, — увещевает их Мамина.

Григорий первым протягивает руку. Кондрат чуть прикасается к ней своей культяпкой и суетливо отходит. Все понимают, что при таком рукопожатии едва ли между мужиками воцарится мир надолго, но все знают, что даже худой мир лучше, чем война. Вон она полыхает на земле который уже год, и нет ей конца-края.

А бед сколько? Горя? Слез? Кто все учтет?

Все уже готовы разойтись, но Филимон стучит кулаком по столу и сообщает ошеломляющую всех новость:

— Это самое, как ее, не расходиться, господа мужики! Барышня одна к нам из города приехала. Обсказывать будет, как ее, это самое… Про войну сказывать будет, когда ей, постылой, конец настанет…

Упоминание о войне, особенно слова Филимона "когда ей, постылой, конец настанет", останавливают даже самых нетерпеливых.

— А где ж она, барыня эта, староста? — спрашивают из углов.

— А сей момент прибудут. Игнат Игнатыч пошел, чтоб привесть, как ее, это самое… У батюшки, вишь, отдыхали…

— Пропал день! А как уйдешь! Сыны-то там! — вздыхает кто-то на весь дом.

Приезжая барыня оказалась существом огромного роста. Она была выше Игната Игнатовича, а тот лишь на полвершка уступал в росте Григорию Елизарову. Не обидел господь бог приезжую барыню и на телеса. Груци ее возвышались этакой горой. Холеные белые руки, словно сдобные калачи, лежали на высоких бедрах.

Зад — крутой, широкий, днище водовозной бочки прикроет. Одета барыня не изысканно, по и не бедно. Все сшито из доброго товара. На ней белая блузка со скромной вышивкой у воротника и на манжетах, черная, слегка расклешенная к подолу юбка, короткий сарафан сверху, аккуратные, по ноге, фетровые чесанки в калошах. Голова у барыни по росту — крупная: нос на лице как руль у баржи, глаза шустрые, бегающие туда-сюда; прическа на голове как крестовый дом на бугре — полуседые букли хитроумно свернуты в трубочки и сложены в три этажа, взбиты на затылке локоны.

Едва переступив порог, барыня сбросила с плеч шубу на беличьем меху. Игнат Игнатович подхватил ее, перебросил через руку. Барыня ступила вперед, заполняя собой проход от дверей к столу. Под натиском ее могучих телес мужики и бабы сжались, опасаясь, как бы она ненароком не потоптала их.

Филимон отступил от стола, замотал головой, с трудом забормотал:

— Это самое, как ее, обчество просит вашу благородию… Еф… Еф… Ефросинью Харптоновну. За… Затунайскую…

— Ничего, милейший, ничего… Навелпчивать не обязательно, — вздевая на крупный нос пенсне в золоченой оправке, сказала Затунайская этаким свойским тоном: что, мол, там, какое такое величание, свои люди, свои…