— Мы вместе, папаня, с Катей придем, — послышался Машин голос. Она стояла у двери горницы в пестром халате, в чирках на босу ногу, сладко потягивалась.

— Вот тебе, на тебе! Еще одна сыскалась! — всплеснула руками Татьяна Никаноровна. И все дружно и весело рассмеялись.

— Ну, коли так, умывайтесь — и за стол! — Татьяна Никаноровна схватила сковородник, и ее руки замелькали около чела жарко пылающей печки.

Через полчаса Лукьянов ушел. Спустя некоторое время собрались и девушки.

— Ты вот что, Марья: если станет невмоготу от мужицких словес — их ведь все равно не переслушаешь, не торчи там, — наказала дочери Татьяна Никаноровна.

— Да уж как-нибудь сообразим, маманя! Не трехлетние мы с Катей! отмахнулась Маша.

Около дома Нелиды Лычковой людно. Мужики курят трубки и цигарки. Передвигаются с места на место — одни на своих ногах, другие — на "царевых". Не спеша разговаривают. Много женщин, молодежи. К толпе прибиваются подростки. Без этих ни одно дело в Лукьяновке не совершается. Где взрослые, там и они.

Никто их не гонит. Пусть учатся жить. Пусть от старших набираются ума-разума. Завтра придет их черед держать на своих плечах жизнь в Лукьяновке. Да что там завтра, сегодня уже некоторые из них хозяева, тянут на своих не окрепших еще спинах тяжелую крестьянскую ношу. Отцы у многих либо погибли, либо пребывают в безвестности, матери истощили силы прежде времени, рухнули и душевно и физически, отошли в сторону: "Правьте и владейте, сынки, как можете! Бог вам в помощь!"

Припоздавшие и дальние спешат к "сборной" на конях: кто верхом, а кто и в санях. Вдоль забора становятся кони. Беспокоит скотину скопление люден, говор, едкий табачный дым. Кони выгибают шеи, смотрят с тревогой на мир своими круглыми, добрейшими глазами, переступают с копыта на копыто. Бессловесная животина! Есть ли на свете друг крестьянину вернее, преданнее тебя? Что было бы с мужиком, если б не твоя безответная подмога ему? Во все времена года и суток идешь наперекор невзгодам, которые подстерегают мужика в каждый час его жизни. И если удается ему побороть нужду, накормить-напоить себя и детей своих досыта, в том заслуга прежде всего твоя, бессловесная животина…

— А Кондрат-то тут, нет ли? — спрашивает кто-то, и тотчас все вспоминают о нем, говорят о его беде, которая близка и понятна каждому.

— Кондратий тута. Давненько его с понятыми привели. И сыны с ним. Повесили свои буйные головушки, — слышится звонкий бабий голосок.

— Еще не так повесишь, как начнет староста перед всем миром страмить. Горючими слезьми давиться начнешь, — встревает в разговор кто-то из мужиков.

— Да, если б по справедливости… перенесть и не то можно. Случается вон и бьют батогами за проступок.

А ну-ка если зазря. Как тогда? Замлеет от обиды сердце… До смертушки может замлеть…

— А что же! И так может быть. Кондратий гордый, мущинство в нем в печенках сидит… Разве он за всяк просто дастся?

— Взойти в сборню, господа мужики, это самое!.. — Голос старосты перекрывает гул, разговоры стихают.

Подростки стараются опередить всех, но в дверях для них заслон.

— Фулигапы в последний черед! Проходи, проходи, господа мужики. Староста сам стоит у двери, коекому из стоящих мужиков жмет руки, остальных покровительственно хлопает по спинам. Баб не трогает.

Пропускает их молча, хотя и примечает каждую. По наблюдениям старосты баба на сходке беспокойнее мужика. Почтения у нее меньше к постам. Невоздержанности больше. Разумом не докажет — на крик перейдет, а в случае чего слезу пустит. А мужик таков: чем он самостоятельнее, чем тверже, тем к бабьим слезам чувствительнее, тем покладистее на уговоры… Ох, как знает свой народец староста Филимон Селезнев! Всех знает, поголовно всех… и знает, от кого что можно ожидать…

— Здорово, Степан Димитрич, здорово! Проходи, отец, вон туда, к окну, там местов на скамейке полно, — товорит Филимон, сжимая костистую руку Лукьянова.

Но на ума у Филимона другое: "Принесла тебя холера! Не мог ты на сегодняшний день в тайгу уйти. Во сто раз было бы без тебя легче".

Среди женских лиц Филимон видит круглоглазую дочку Лукьянова. "Вот, холера, даже дочку привел!

И откуда она взялась? Ведь давным-давно в городе живет. Так нет же, приехала!" — думает он, и тревога еще сильнее схватывает его за сердце. "Стой, а это кто же?

Чья же это девка такая пригожая?" — приглядываясь к девице, идущей вслед за Машей, пытает себя Филимон. Ему хочется спросить у кого-нибудь из баб относительно этой девицы, но бабы уже проскользнули в угол, обосновали там свое царство, от которого будет только крик и беспорядок. У Филимона от этих предчувствий посасывает под ложечкой.

Наконец подвертывается приотставшая от других разбитная вдова Фекла Москалева, тропку в дом которой староста проложил уже давненько, еще с первых месяцев войны.

— Скажи-ка, Фекла, чья это девка? Вот там, в углу.

Кажись, с Машкой Лукьяновой пришла, — задержав у двери вдову, шепчет Филимон. Но Фекла не считает еще себя старухой, чтоб вот так просто, без боя посторониться ради другой.

— Жеребец ты стоялый! Приди только! Я тебе покажу такую девку, что с неба искры посыпятся, — с яростью шепчет Фекла и, пользуясь теснотой, коленом ударяет Филимона в самое стыдное место.