И долго, долго было и тихо и жутко; и вдруг среди этой мертвой тишины сильный голос нервно вскрикнул:

– Я погублю тебя!

И в то же мгновение прозвучало тихое, но смелое:

– Губи!

"Маня! Маня!" - усиливался я закричать сколько было мочи, но чувствовал сквозь сон, что из уст моих выходили какие-то немые, неслышные звуки. "Маня!" - попробовал я вскрикнуть в совершенном отчаянии и, сделав над собой последнее усилие, спрыгнул в полусне с дивана так, что старые пружины брязгнули и загудели.

На этот шум из-за истоминских дверей ответил слабый, перекушенный стон.

Как ошеломленный ударом в голову, выскочил я в другую комнату и прислонился лбом к темному запотевшему стеклу. В глазах у меня вертелись тонкие огненные кольца, мелькал белый лобик Мани и ее маленькая закушенная губка.

Я перебежал впопыхах свою залу, схватил в передней с вешалки пальто, взял шляпу и выскочил за двери. Спускаясь с лестницы, слабо освещенной крошечною каминною лампою, я на одном повороте, нос к носу, столкнулся с какой-то маленькой фигурой, которая быстро посторонилась и, как летучая мышь, без всякого шума шмыгнула по ступеням выше. Когда эта фигурка пробегала под лампою, я узнал ее по темному шерстяному платью, клетчатому фланелевому салопу и красному капору. Спешивши и неровными шагами обогнул я торопливо линию, перебежал проспект и позвонил у домика Норков.

Мне отперла Ида Ивановна. Держа в одной руке свечу, она посмотрела на меня без всякого удивления, отодвинулась к стенке и с своей обыкновенной улыбкой несколько комически произнесла:

– Честь и место.

– Здравствуйте, Ида Ивановна!
– начал я, протягивая ей руку.

– Проходите, проходите, там успеем поздороваться, - отвечала девушка, поворачивая в двери довольно тугой ключ.

В маленькой гостиной сидели за чаем бабушка и madame Норк.

– О, хорошо ж вы нас любите!
– первая заговорила навстречу мне старушка.

– Да, хорошо вы с нами сделали!
– поддерживала ее с относящимся ко мне упреком madame Норк.
– Месяц, слышим, в Петербурге и навестить не придете. Я Иденьке уже несколько раз говорила, что бы это, говорю, Иденька, могло такое значить?

– А Ида Ивановна, - спрашиваю, - что же вам отвечала?

– Не помню я что-то, что она мне такое отвечала.

– Кажется, ничего, мама, не отвечала, - откликнулась Ида и поставила передо мною стакан чаю.

Я осведомился о Берте Ивановне, о ее муже и даже о Германе Вермане спросил и обо всех об них получил самые спокойные известия; но спросить о Мане никак не решался. Я все ждал, что Маня дома, что вот-вот она сама вдруг покажется в какой-нибудь двери и разом сдунет все мои подозрения.

– А слыхали вы, у нас в анненской школе недавно какое ужасное несчастие-то было?
– начала после первых приветствий Софья Карловна.

– Нет, - говорю, - не слыхал. Что такое?

– Ах, ужасно! Представьте себе, одна маленькая девочка стальное перо проглотила.

– Это бывает в школах, - подсказала, вздохнувши, бабушка.

– Да, это бывает по трем причинам, - проговорила Ида Ивановна.

– Что такое, друг мой, по трем причинам?- прошептала старушка.

– Это, бабушка, так говорится.

– Как говорится?

– Ах, боже мой, бабушка! Ну, просто так говорят, что все, что бывает, бывает по трем причинам.

– Все-то ты, Иденька, врунья; всегда ты все что-нибудь врешь, произнесла серьезно Софья Карловна и тихонько добавила: - Ох, эти дети, дети! Сколько за ними, право, смотреть надо! Вы вот не поверите, кажется уж Маня и не маленькая, а каждый раз, пока ее не дождешься, бог знает чего не надумаешься?

– А где же, - говорю, - Марья Ивановна?

– А на уроке. Уроки пения тут эти Шперлинги затеяли; оно, конечно, уроки обходятся недорого, потому что много их там - девиц двадцать или еще и больше разом собирается, только все это по вечерам... так, право, неприятно, что мочи нет. Идет ребенок с одной девчонкой... на улице можно ждать неприятностей.

– KleiN.e (Маленькая (нем.).) неприятность не мешает grosse (Большому (нем.).) удовольствию, MuttercheN. (Матушка (нем.).), - пошутила Ида Ивановна.

– Ох, да полно тебе, право, остроумничать, Ида!
– отвечала с неудовольствием madame Норк.
– Совсем неумно это твое остроумие. А мы нынче тоже как-то прескучно провели время, - продолжала она, обратившись ко мне. Ездили раза два в Павловск, да все не с кем, все и там было скучно.

– С кукушкой говорили, - сказала Ида.

– Да; сядем да спрашиваем, сколько кому лет жить? Мне все семь или восемь, а Маня спросит, она сразу и замолчит.

– А вам, Ида Ивановна?

– О, ей, кажется, сто лет куковала. Уж она, бывало, кричит ей: "будет, будет! довольно!", а та все кукует,

– Я бессмертная, - проговорила Ида.

– Ну да, как же, бессмертная!

– Увидите.

– Ну да, рассказывай, рассказывай! Глупая ты, право, Ида!
– пошутила, развеселившись, старушка.

Ида, кажется, этого только и добивалась: она сейчас же обняла мать и, держа ее за плечи руками, говорила весело:

– Все умрут, мамочка, на Острове, все, все, все; а я все буду жить здесь.