Гуров, присев на ящик из-под бутылок, липкими от пота пальцами раскрыл блокнот, вытащил из кармана скользкую шариковую ручку, начал писать, ничего не видя, на ощупь: «Удар был нанесен…»

Неожиданно из-за плеча на бумагу упал яркий луч. Гуров полуобернулся и скорее почувствовал, чем увидел Светлова. Полковник распорядился, послал на помощь, понял Гуров. И руки стали дрожать меньше, и жар от лица отхлынул, в душе его все успокаивалось и холодело, появилось непонятное ему чувство. Впервые в жизни он понял, что такое ненависть. Она затопила Гурова, приобрела твердые, конкретные формы.

В подвал спустились санитары, пронесли боком носилки. Все разговаривали тихо. И раздавшийся сверху крик, вопль, в котором уже не было человеческого, ударил присутствующих, пригнул к земле.

– Не пускайте! – крикнул Гуров, вырвал у Светлова фонарь. – Иди скажи, девочка играла, споткнулась, упала… Ври что хочешь. Иди! – Он вытер ладонью лицо, повернулся к врачу, спросил: – Сколько времени прошло?

– Часа два, не больше, – ответил врач. – Пойдем, я тебе продиктую.

Санитары накрыли тело простыней, однако не двигались, смотрели наверх. Женщина кричала. Гуров ссутулился и начал медленно подниматься по щербатым ступеням. Крик, словно сильный ветер, давил Гурова книзу. Он шел навстречу, это была его работа.

Через час они с майором Светловым шли по бульвару.

Город жил как обычно: воспитательница вела свой детсадовский отряд; ребятишки, взявшись попарно за руки, лопотали. На бульваре щелкали костяшки домино, склонились задумчивые головы шахматистов, лениво шевелились вязальные спицы.

Двое мужчин в костюмах и при галстуках выглядели в этом мире заблудившимися, совершенно инородными.

– Что ты отвечаешь в компании, когда просят рассказать что-нибудь интересное? – спросил Гуров.

– Вру. – Светлов достал сигареты, закурил, после паузы спросил: – Ты сколько лет в розыске?

– Вроде всю жизнь. – Гуров нахмурился, сосредоточиваясь. – Сразу после юрфака, значит, тринадцатый год.

Светлов тронул Гурова за рукав, кивнул на пустую скамейку.

Они сели, и Светлов, смущаясь, вытащил из кармана пробирочку, вытряхнул таблетку, сунул под язык, потирая ладонью грудь, спросил:

– Дело поведешь сам?

– Розыскное дело заведет Боря.

– Рано ему, – возразил Светлов.

– В самый раз, – сухо сказал Гуров. – Работать будем, естественно, все.

– Я тебя убью! – раздался за спинами мужчин высокий женский голос.

Гуров и Светлов повернулись неторопливо, они знали, как кричат, убивая.

Молодая женщина держала парнишку лет восьми за воротник, трясла, кривила намазанные помадой губы.

Мать воспитывает сына, понял Лева, глянул мельком, а увидел их обоих объемно, выпукло, словно знал давно. И возможно, придумал сыщик все от начала до конца, но история получилась яркая, с деталями и нехорошим концом.

Женщина себялюбива, из породы самочек, а не матерей. Развелась либо собирается разводиться, парнишка ей в обузу, вроде как нарочно на свет появился, чтобы жизнь ее красивую испортить. Все это воспитание – сплошной театр одного актера, точнее актрисы.

Парень мать не уважает и не боится, может вырваться и убежать, терпит не из робости, а от равнодушия, знает, сейчас все и так кончится. И очень возможно, что лет через несколько Гуров с парнишкой встретится, конечно, не узнает, разговор у них произойдет недобрый. Может, все и придумал сыщик, но развязку ситуации угадал точно.

Женщина сына отпустила, взглянула озабоченно на маникюр, руку вытянула, значит, была дальнозорка.

– Паршивец. – Она лизнула палец, видно, хватать плотную ткань школьной формы так грубо не следовало. – Весь в отца!

Гуров взглянул на Светлова, но майор, похоже, дремал. «Устал Василий, – в который уже раз подумал Лева. – Не сегодня устал и не вчера, накопил груз, уже не отдыхает, не восстанавливается. Я молодой жеребец против него, а философствую: зачем, ради чего, сколько можно?»

Вспомнился подвал, лицо врача, такие Лева видел лишь в военной хронике – голодное, злое, неумолимое, и чего в нем больше, неизвестно.

И крик матери, который обвалился сверху. Леве стало зябко, он подумал о себе как о человеке стороннем.

Заткнулся бы ты, Гуров, и работал лучше, а ради чего и что после тебя останется, люди решат. Если у них на тебя найдется время.

Когда он доложил полковнику и вернулся к себе в кабинет, там уже находилась следователь прокуратуры Сашенька Добронравова. Если она сегодня и пользовалась косметикой, то Гуров этого не заметил. Официальную форму прокуратуры она заменила на строгий серый костюм. По протоколу Гуров сам должен был приехать в прокуратуру. Сашенька, бросив взгляд на сидевшего за своим столом Вакурова, сказала: