Сыщик прошелся вдоль Никитского бульвара, как бы любуясь закатом, но когда акулообразный “Линкольн” притормозил рядом, легко прыгнул в салон.

— Ты быстр и опасен, как барс, — сказал Шалва.

— Я тебя прошу, не говори красиво, — Гуров закурил, положил ноги на сиденье. — Ты сам силен, словно буйвол, только в тебе лишних пятьдесят килограммов.

— Люблю покушать. Бог простит. Куда ты хочешь поехать?

— Надо поговорить, но уверен, что нас “ведут”. Твою машину знает каждый, я оделся, словно паяц, надеюсь, это поселит в их головах простенькую мысль, что у нас не конспиративная встреча.

— Я могу отвезти тебя в одно место, где мы можем поговорить. Как к этому отнесется Мария?

— Она умная женщина.

— Влюбленная женщина — только женщина, мальчик.

“Мерседес”, который “вел” “Линкольн” Шалвы, держался на расстоянии и не выделялся из вечернего потока машин. В “мерее” сидели двое мужчин среднего возраста и специфической сыскной наружности.

— Только мы начинаем совместную операцию, как сплошные проверки и перепроверки, — сказал водитель.

— Начальству виднее, — равнодушно ответил “пассажир”. — Но, судя по одежде Гурова, мы с тобой тянем пустышку. Обыкновенные бабские дела. Я никогда не верил в супружескую верность полковника. Здоровый молодой мужик, хороша у него девка, слов нет, сам знаешь, нас завсегда налево тянет. Да и Князь давно от дел отошел, ничем сегодня помочь менту не может.

— Согласен, — кивнул водитель. — Только наше дело телячье, сказано — проследить и по возможности прослушать, мы выполняем. И никогда наружку за таким асом вести не станут, прокатимся и в стойло. Ты мне лучше скажи, сколько лет мы Шалву знаем, а слушать его тачку не научились.

— Его машина защищена лучше танка, у Гурова тачка скромнее, то тоже в наушниках одни помехи.

“Линкольн” еле втиснулся в переулок, остановился у прозрачных дверей, зато две атлетические фигуры в темной униформе были видны издалека.

— Лучше и не подъезжать, один наверняка из наших, но внутри у меня аппаратура имеется, я раз в неделю захожу, совмещаю приятное с полезным, меняю “жучки” и трахаю отличную девочку, — сказал водитель.

— Дурак, ты трахаешь кого тебе подставляют и с разрешения начальства.

— Плевать, все одно удовольствие, — хохотнул водитель, проехал мимо темного переулка, остановился за углом.

— В нужный момент тебе такие карточки покажут, импотентом станешь.

— Глупости, мадам у меня на стальном крючке.

— Заменят на золотой и вынут тебя без белья на обозрение.

В квартире стояла тишина, в одной комнате на надувном матрасе дремали посол с супругой, рядом на ватнике спал сын Октай, мальчишка вел себя спокойнее всех.

В другой комнате на тахте, которую Шамиль приволок со двора, лежали, переговариваясь, Рощин и Лёха Большой.

— Не нравишься ты мне, Лёха, скис. С чего бы это? Такое дело провернули. Ну, не дадут три миллиона, один дадут точно. Не захотят они людьми рисковать и позориться на весь мир.

— Это наш позор, не ихний. Коня украсть — позор, а человека, да еще с детьми — так позорище.

— Так ты что, передумал?

— Отстань, старшой, без тебя тошно.

В углу комнаты на драной раскладушке валялся Юрий и, всхрапывая, что-то бормотал.

В большой кухне лежал на полу Шамиль, Гема попкой лежала на полу, а головку положила чечену на грудь.

Неожиданно Юрий сел, посмотрел непонимающе, словно пьяный, затем вдруг перекрестился.

— Юрок, ты вроде некрещеный, — усмехнулся Рощин.

Юрий поднялся, вытер слюнявый рот, сплюнул в угол:

— Чертовщина привиделась. Николай, давай в магазин схожу, одуреть от тоски можно. — Он с хрустом выпрямился, задержал дыхание. — В Аф-гане сутками в засаде сидел, холод, грязища, шорохи чудятся, у меня сосед заснул, проснулся без головы. А тут живешь как барин, все тебе плохо.

— Человеку угодить трудно, — вставил Лёха.

— Характер выдержали, пора телеграмму давать, — сказал Николай. — Зови дипломата.

Когда Рафик пришел, Николай сказал:

— Садись за стол, будем сочинять письмо султану.

Рафик подвинул блокнот, взял ручку.

— Пиши послу. Как ты к нему обращаешься?

— Смотря по обстановке.

— Обращайся официально, — Николай зевнул, почесал за ухом. — Уважаемый..., захвачен со своей семьей в заложники. Людям нужны деньги, никаких политических мотивов они не имеют. Три миллиона долларов, только наличными. В случае отказа или попытки найти нас будет зарезана дочь. Ваш Рафик. Буду звонить завтра в десять утра. — Поедешь в Центральный телеграф, пошлешь телеграмму.