Едва Барон, вскинув пистолет, шагнул навстречу, Поэт остановил его властным жестом руки.

– Друзья, - сказал он, обращаясь ко всем окружающим, - я не могу стрелять в этого господина. Он проходимец и ловелас, но он не достоин пули. Стрелять в него - значит стрелять мимо.

Систему немедленно отключили. А когда Андрей пришел в себя, он увидел, что в сторонке сидит Лазарь и плачет, как побитый мальчишка, беспомощно и зло.

Андрей был поражен глубиной этих слов - "Стрелять в него - значит стрелять мимо" Теперь он понял, что в эксперименте не учли чуть ли не самое главное связи с людьми, среду, в которой задыхался и погибал Поэт, одним словом, не учли эпоху. Действительно, Поэт был смоделирован только как поэт и человек, а не знамя России того времени, за Бароном же не стояли ни царь, ни жандармы, ни "высший свет". Действительно, стоило ли стрелять в одного Барона?

Начали все сначала. Андрей забросил докторскую диссертацию, Лазарь, потерзавшись несколько дней, отклонил заманчивое предложение работать в Космическом Центре, о чем мечтал уже много лет. Чтобы внести новые "небольшие дополнения", потребовалась напряженная работа целого института в течение тринадцати лет.

Теперь интеллект Поэта занимал не три комнатки, как раньше, а огромный, в двадцать четыре этажа, сверкающий стеклом куб научно-исследовательского института, но и здесь особого простора не чувствовалось. Это был интеллект-универсал, интеллект-энциклопедист, интеллект-эпоха. На нем уже проверили ряд гипотез, отноящихся к началу девятнадцатого века - система действовала безукоризненно.

Теперь главной целью эксперимента мыслилась уже не дуэль, к которой так долго и старательно готовились. Дуэли отводили роль генеральной проверки: если все произойдет так же, как было в действительности, значит, система выдержала экзамен. Готовился новый опыт, ошеломляющий своей смелостью. Через полтора века молчания Поэт снова начнет писать. Для начала он завершит "Египетские ночи" - над подготовкой опыта уже работала большая группа программистов.

И вот система ожила. Она была включена "за несколько дней до дуэли". В систему ввели эту гнусную анонимку. Поэт немедленно выдал письмо приемному отцу Барона, почти слово в слово совпавшее с настоящим.

"Барон! Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение Вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным...

...Итак, я вынужден обратиться к Вам, чтобы просить Вас положить конец всем этим проискам, если Вы хотите избежать нового скандала, перед которым, разумеется, я не остановлюсь..."

Это был вызов на дуэль. * * *

В этот субботний вечер Андрей Михайлович дольше обычного задержался в институте. Уже стемнело, он широкими шагами расхаживал по кабинету, молча споря с пустым креслом, в котором еще недавно сидел Лазарь Что-то самое главное во всем этом деле ему никак не удавалось постичь, хотя постичь нужно было немедленно, сегодня же, но это главное вертелось в голове, а в руки не давалось, ускользало и ускользало.

Вспомнились перипетии сегодняшнего бурного (кто-то сказал "буйного") ученого совета. Лазарь твердил:

– Это же бессмыслица: столько лет готовить дуэль - и вдруг ни с того ни с сего отменить, когда все готово!

Ему резонно возражали:

– Не отменить, Лазарь Всеволодович, вовсе не отменить! А изменить, усовершенствовать методику эксперимента. Если точно смоделировать преддуэльное состояние, система способна выдать все интересующие нас сведения. К чему же это жуткое представление со стрельбой?

Лазарь не унимался:

– Одно дело бумажка, которую выдаст машина, и совсем другое, когда двести тысяч человек своими глазами увидят, как это было! Для чего же тогда сооружали "стадион"? И разве мы отказались от мысли расследовать все обстоятельства убийства Поэта?

"Эх, Лазарь, Лазарь, - подумал еще Андрей Михайлович, - вовсе не расследование интересует тебя. Доказать, что гений - всего лишь машина, - вот что тебя интересует. И доказать любой ценой! Мало для полного торжества, чтобы система восстановила по наброскам "Египетские ночи", - тебе подавай спектакль со стрельбой, зрителей подавай!"

Мнения разделились. И опять, словно и не было ученого совета, все предстояло решать ему одному. А в его позиции - Андрей Михайлович это ой как чувствовал - не хватало логики. И Лазарь запросто вскрывал его непоследовательность:

"Что такое смоделированный нами интеллект Поэта: машина или личность?" "Машина".
– "Тогда почему вы боитесь дуэли?" - "Я ее не боюсь, просто к чему эта комедия?" - "Но ведь раньше вы не боялись комедии?" - "Да, раньше не боялся, а теперь..."

А что теперь! А то, что теперь Андрей Михайлович почему-то стал бояться дуэли. Интуитивно, бездоказательно, необъяснимо. И знал, что сделает все возможное, чтобы избежать ее. Почему? Вот этого-то он и не мог понять. Если бы на первый ребром поставленный вопрос Лазаря он мог ответить "личность", все было бы ясно. Но он не верил и никогда не поверит в такую чепуху. Что же тогда? Сказать, что одна-единственная строка Поэта, достоверно восстановленная системой, дороже для нас всех сведений о дуэли? И неверно, и недоказательно...

Он вышел на трибуну - Лазарь оживился, подался вперед, и опять, как в молодости, вспыхнул его рыжий костер. И тотчас Андрей Михайлович опрокинул на этот костер ушат ледяной воды. Когда он возвращался на свое место, ему показалось вдруг, что Лазарь похож на Сальери.

Вероятно, начало его теперешним сомнениям положил сам Лазарь. Это было несколько дней назад, рано утром. Он только что пришел, когда в кабинет ворвался Лазарь, одна его щека была чисто выбрита, другая в щетине, в руке он держал ультразвуковую бритву.