Шрифт:
– Зачем две?
– Так было нужно. Сначала царя сместили, а потом– диктатура пролетариата. Не перебивай, а то я собьюсь с мысли… Ну, вот уже сбилась. О чем я говорила?
– Вас, студентов, после февральской революции…
– Да-да, нас посылали объяснить неграмотным людям, что такое, например, демократия. Мне очень помогло, что я кончила гимназию и знала латынь. Я объясняла; демос – народ, крафт – сила. Советская власть. Поняла? Понял?
– Поняла, бабуль, понял, – уже на бегу крикнул Ромка.
– Чулки не забудь получить, квитанция у тебя в нагрудном кармане.
Отмерной во дворе давно кончился, шла игра в домино. Вовки не было.
Подвальное окно Синяков лишь до пояса вылезало земли, но даже сквозь замызганную его половину было видно и слышно, что делается внутри.
Внутри Вовкина мать Татьяна Ивановна, душно шевелясь от тяжелого жира, гоняла сына по комнате широким офицерским ремнем Вовкиного отца, который, как клялся Вовка, погиб на фронте в сорок первом в Сталинграде. Татьяна Ивановна работала сегодня во вторую смену и воспитывала сына перед работой на всякий случай, на завтрашний учебный день, потому что завтра до вечера сына не увидит. Вовка метался по комнате с ревом, превосходящим количество ударов, приходящихся на него. Татьяна Ивановна медленно загоняла его в угол. На столе Ромка заметил раскрытый дневник, который Вовка неосмотрительно не спрятал перед отмер-ным. Вну страницы была красная надпись. Ромка знал, чго это за надпись, потому что в его дневнике была точно такая же: родителей срочно вызывали в школу. Значит, Татьяна Ивановна не впрок лупила сына, как делала это время от времени, а за дело. Ромка свой дневник пока «потерял»: мама в больнице, зачем ее волновать? А Вовка не догадался или не успел.
Чтобы не видеть расправы над другом, Ромка отлип от окна и побрел в дательство, где раньше работала^ тетя Оля, а теперь почему-то иногда брала работу на дом.
Дядя Юра сидел в персональной клетушке, отвоеванной у соседней редакции с помощью своего военного ранения, и размашисто черкал рукопись.
– Здрасьте, дядя Юр!
– Привет, – редактор ковырнул карандашом строчку и потянулся за сигаретами. Курить в клетушке ему разрешалось тоже.
– Дядя Юр, разок курнуть, а? Невзатяжку?
– Травись, – дядя Юра своих пальцев дал Ромке подымить. – Не обсопливь, деятель. Олька узнает – мне башку оторвет.
– Не узнает. – Ромка заглотнул невкусный дым и закашлялся.
– Ну вот, теперь умрешь – с меня спросят.
В дверь постучали.
Дядя Юра развел руками:
– Вот так. А Иди на третьем этаже стенгазету посмотри, поищи родных и блких… Проходите, пожалуйста… Потом зайди.
Мимо Ромки прошел недовольный чем-то толстый человек в черном костюме, в тюбетейке, с красивым значком-флажком на лацкане пиджака. Кого-то «автор» Ромке очень напоминал.
Ромка спустился на третий этаж, где перед входом в зал висела стенгазета дательства. Ромка стал ее разглядывать. Стенгазета была веселая.
– Тетя Оля! – взвгнул он.
Действительно это была Ольга Александровна. Вернее, маленькое, вырезанное какой-то пожелтевшей молодой фотографии, ее лицо, остальное – тело, руки, ноги были подрисованы от руки красками. Тетю Олю нарисовали в виде французской булочки за семь копеек. Она везла детскую коляску, в коляске вместо ребенка – толстая книга с нерусской фамилией автора на обложке. Обложке художник придал вид детского личика, в середину которого была воткнута пустышка.
– А кто это был у вас, со значком? – спросил Ромка дядю Юру через полчаса.
– Писатель, – раздраженно ответил дядя Юра. – Татарин один.
И тут Ромка вспомнил, кого ему напомнил толстый человек в тюбетейке. Брата Уляляма. Старьевщика. Он тоже всегда в тюбетейке и не снимает ее даже, когда в жару сидит в своей будке «Утильсырье».
– А разве татары писателями бывают?
– Еще как, – вздохнул дядя Юра. – Ты, ладно. Ты чего хотел, только быстро, ко мне еще один должен сейчас прийти. – Он взглянул на часы.
– Тоже татарин? Дядя Юра засмеялся:
– Роман, не тяни кота за эти самые. Чего хотел?
Быстро!
– Дядя Юра, а я не дурак?
Редактор задумчиво посмотрел на него.
– Как тебе сказать. Пока вроде нет, а там кто знает. Как дело пойдет. Все проблемы? – Дядя Юра приподнялся и поправил под собой разноцветную лоскутную подушечку, которую ему подарила на День Победы тетя Оля.
– А зачем вам подушка?
– Ты дурака не валяй. Чего надо? Ромка опустил голову:
– Мы с Вовкой Синяком Жукевичу нос защемили… Дядя Юра пожал плечами:
– Делов-то…
– И побили…
– Это уже нечто, а то – нос. Причина?
– Он Лену Шарову предал.
– Ясно, – сказал дядя Юра. – Итоги?
– С родителями вызывают, – пробурчал Ромка. – Вовку уже мать бьет.
– Почему не отец? – живо поинтересовался дядя Юра.
– У него отец на фронте погиб. Под Сталинградом.
В сорок первом.
– Ах, вот как! – дядя Юра улыбнулся. – Вовке-то сколько лет?