Шрифт:
– Я думаю, Теб-тэнгри, Чаур-беки будет подходящей женой моему старшему сыну…
К ним боком, незаметно придвинулся Даритай-отчигин, навострил уши лиса, учуявшая зайца.
– Чего хочешь, дядя?
– Прости за докучливость. Один я остался из братьев твоего отца. И вот… Когда возвращались из похода на татар, телеги других нойонов прогибались от тяжести добычи. А мне да Алтану с Хучаром нечем было порадовать жен и детей. И воинов вознаградить было нечем.
Даритай-отчигин говорил, склонив голову. В поредевших волосах блестела седина. Голос прерывался от обиды. К их разговору с интересом прислушивались нойоны. Тэмуджин недовольно хмыкнул, и дядя заторопился, зачастил скороговоркой:
– Твой гнев был справедлив. Но и огонь гаснет, и лед тает. Верни нам свою милость. У других некуда девать табунов и рабов… А мы, кровные твои родичи, пребываем в бедности. Не по обычаю это!
– Подожди, дядя… Ты говоришь: мой гнев был справедлив – так?
– Так, хан, так, – с готовностью подтвердил Даритай-отчигин.
– Чего же хочешь? Справедливость заменить несправедливостью?
– Умерь свой гнев… Грешно принижать родичей…
– У тебя с языка не сходит это слово – родичи. Я возвышаю и вознаграждаю людей не за родство со мной – за ум, верность и храбрость. Ты слышишь, за порогом с народом от моего имени говорит Джэлмэ, сын кузнеца.
Почему не ты, не Алтан, не Хучар? Эх, дядя… Если кто-то из моих родичей выделяется достоинством, я радуюсь больше других и отмечаю его, если совершает проступок, я печалюсь больше других и наказываю.
– Мудры твои слова. Как бы радовался, слыша их, твой отец и мой брат!
Смени гнев на милость, удели нам, недостойным, часть того, что отнял.
– Не дело правителя менять вечером то, что установлено утром. Не слезными жалобами, а верностью мне, прилежанием добиваются милостей.
Голый подбородок Даритай-отчигина судорожно дернулся, лицо сморщилось, как у старухи, маленькие руки крепко прижали к груди шапку.
– Обидел ты меня, племянник, – тихо сказал он. – Обидел!
Глава 2
Глухой ночью в курень Алтана прокрался одиночный всадник. Перед нойонской юртой слез с коня. Из дымового отверстия в черное небо летели искры. А курень спал – ни лая собак, ни переклички караульных. Всадник осторожно приподнял полог, заглянул в юрту. В ней горел очаг, было душно, жарко. Алтан сидел без халата, рыхлый живот, лоснясь от пота, перевешивался через опояску. Перед ним на столике грудой высились обглоданные кости, лежала опрокинутая чашка.
Всадник шагнул в юрту. Услышав его шаги, Алтан рявкнул:
– Прочь! Я кому сказал – не заходите!
– Кажется, не в обычае степняков так встречать гостей?
– А-а? – Алтан повернулся всем телом, недоверчиво протер глаза: Джамуха?
«Кажется, пьян», – морщась, подумал Джамуха.
С пыхтением Алтан поднялся, на нетвердых ногах подошел к Джамухе, стиснул его руку выше локтя, вгляделся в лицо.
– Джамуха! – Рассыпался легким смешком. – Сам гурхан Джамуха в гости пожаловал. Сам! – Смачно плюнул, громко высморкался в ладонь и вытер ее о штаны. – Все стали ханами, гурханами… А кто я?
Презрительно смежив длинные ресницы. Джамуха как плетью щелкнул:
– Раб.
– Верно. Раб хана Тэмуджина, собака у его порога. – Внезапно спохватился:
– Что ты сказал? Я – раб? Как ты смеешь! Мои род идет от праматери Алан-гоа, от Бодончара… Я – внук Хабула, первого хана монголов!
– Знаю, знаю, кто ты…
– То-то… Сейчас архи пить будем. Подожди, позову баурчи.
– Никого звать не надо. Я не хочу, чтобы меня тут видели.
– Ха-ха! Боишься?
– Боюсь. Но не за себя, за тебя. Если Тэмуджин узнает, что я был твоим гостем, что с тобой сделает? Табун коней подарит?
Алтан кулаками растер виски.
– А что, и подарит. Если преподнесу ему твою голову.
– Давай… – Джамуха снял с руки плеть с рукояткой из ножки косули (копытца были оправлены бронзой), сунул ее за голенище широкого гутула, сел возле старика. – Таким, как ты, что остается? Торговать головами нойонов, рожденных благородными матерями.
Свирепо раздув щеки, Алтан выдохнул:
– Ну… ты!.. Не брызгай ядовитой слюной! Не посмотрю, что гурхан…
– А что ты можешь сделать? Голову с моих плеч, Алтан, еще снять надо.
И не много получишь за нее у анды. Лучше уж побереги свою. Неумна твоя голова, но все же голова.
– Оскорблять меня приехал? Меня, в моей юрте? – Алтан, багровый, потный, горой надвинулся на Джамуху, протянул руки, норовя вцепиться в воротник.
Выхватив из-за пояса нож, Джамуха приставил лезвие к рыхлому животу Алтана.
– Полосну, как будешь кишки собирать?
Алтан отступил на шаг, быстро глянул на стенку с оружием – далеко! засопел, куснул губу, грязно выругался. Толкнув нож в ножны, Джамуха сказал с горькой усмешкой: