Шрифт:
Ему хотелось ненавидеть Тэмуджина так же, как он когда-то ненавидел его отца. Но в сердце было совсем другое. Пожалуй, даже радовался внезапному возвышению Тэмуджина: он не только сын Есугея, он также сын Оэлун. В этом все дело.
Женщина с мальчиком совсем ослабла. Она навалилась на плечо Чиледу, и он еле устоял на ногах. Взял из ее рук ребенка. Но она уже без поддержки идти не могла. Кое-как подтащил ее к повозке, дал в руки конец веревки.
– Держись.
Ноги ее подогнулись. Она легла грудью на тележный задок. Нукер из стражи подскакал к ним, древком копья ударил женщину по голове. Она, не вскрикнув, свалилась на землю. Лицо посерело, глаза закатились под лоб.
Чиледу попробовал ее поднять, но стражник ударил и его.
– Пошел!
Пошатываясь, Чиледу отступил. Стражник свесился с седла, схватил женщину за руку, отволок в сторону. Она осталась лежать на земле.
Мальчик казался все тяжелее, идти становилось все трудней. Чиледу ждал, что скоро стражник и его поволочет в сторону от дороги. Но это не пугало и не тревожило. Однако, пока ноги не подогнулись, он шагал за повозкой, прижимая к груди хныкающего мальчика.
Вечером на стоянке он полежал на траве, немного передохнул и пошел к дойщикам кобылиц. Там выпросил молока. Напоил мальчика, остатки выпил сам.
Одна из женщин дала еще и кусок хурута. Он съел его всухомятку. Чувство голода, до этого дремавшее, стало таким острым, что он долго не мог заснуть. Мальчик, завернутый в его халат, прижался к голой груди, мирно посапывал. Утром он зашевелился, сел, дернул его за нос, внятно произнес:
– Эцэгэ.
– Да, да, я твой отец, – сказал он со вздохом. – Есть хочешь? Молока надо?
Снова пошел к дойщикам. Но караульные прогнали его, ударив плетью.
– Не ходи тут, чесоточный козел!
– Как смеешь бить меня? Я вольный человек! – закричал Чиледу, озлобляясь.
– Я тебе вот дам волю! Радуйся, что кишки не выпустили.
Чиледу был уязвлен. Как же так? Или слово Тэмуджина ничего не весит?
Или в самом деле ему все померещилось – там, у шатра Тохто-беки? Может быть, и нет тут никакого Тэмуджина… Спросил у дойщиков:
– Сын Оэлун с вами?
– С нами. Только тебе до этого дела нет.
– Он мне сказал: свободен. Так кто тут главный – Тэмуджин или ты?
– Ты еще и лжец! Стой на месте! Эй Боорчу, езжай сюда. Этот ободранный козел клевещет, будто Тэмуджин дал ему волю.
Подскакал Боорчу.
– А-а, колодник! Он не клевещет.
Чиледу приблизился к Боорчу.
– Сын Оэлун даровал мне жизнь и свободу – так?
– Так. Ты можешь идти куда хочешь.
– Вот мальчик. Накормите его и возьмите мою волю. Мне идти некуда.
– Это твой сын?
– Да…
– Иди за мной.
Он привел его на стоянку воинов. Здесь в огромных котлах варилась баранина. Боорчу подозвал старика Баурчи.
– Накорми этого человека и его сына. Он не пленник – дай ему пояс и шапку. И пусть помогает тебе.
Теперь мальчик мог ехать на повозке. Чиледу сажал его в большой котел. Сам шел рядом, собирал разноцветные камешки, давал мальчику, а он колотил ими по кромке медного котла, прислушивался к звону и весело смеялся. Когда надоедала игра, протягивал Чиледу пухлые ручонки, требовательно звал:
– Эцэгэ!
И простое слово «отец» отзывалось в душе Чиледу мучительной болью.
Никто никогда не называл его так.
На стоянках приходилось собирать топливо. Мальчик, потеряв его, начинал громко плакать. Чиледу спешил к нему. Баурчи сердито ворчал:
– Когда у мужчины на руках дите, он хуже женщины. Ну какой из тебя помощник! Зря кормлю тебя и твоего сына. Где его мать?
– Умерла… Ваши воины помогли умереть.
– Жалуешься? От вас, меркитов, никому покоя не было – это как?
Молчишь? Вот и молчи. Как имя мальчика?
– Я его называю… Олбор [37] , – сказал Чиледу первое, что пришло в голову.
37
Олбор – находка.
– Какое-то ненастоящее имя. И сам ты не настоящий, будто кожа, набитая травой, – одна видимость человека.
И баурчи, и воины не любили Чиледу. Да и за что можно любить врага, хотя бы и бывшего? Злые взгляды Чиледу принимал как должное. Но в окружении всеобщей вражды и недоброжелательности привязанность мальчика была для него как огонек жилья для путника, блуждающего в гудящей ветрами зимней степи.
Тэмуджина он видел за всю дорогу только один раз. Сын Оэлун ехал рядом с ханом кэрэитов. Взгляд его светлых глаз, не задерживаясь, скользнул по лицу Чиледу. Не узнал. Чиледу это не огорчило. Напротив, меньше всего ему хотелось быть узнанным.