Короче говоря, я был продуктом детдомовской системы со всеми ее достоинствами и недостатками. Не держи меня мама Ильза на коротком поводке, я запросто мог бы стать изгоем, застолбившим себе место в жизни под небом в крупную клетку.

Мама Ильза научила меня многому. В том числе и этикету. Она родилась в семье дипломата. Мать у нее была чистокровной русачкой, а отец – отпрыском латышского стрелка. Семья много лет провела в дальнем зарубежье, где мама Ильза получила приличное европейское образование.

О своей семье она говорила скупо и неохотно. Практически ничего определенного. Как я узнал позже, отец и мать не простили дочери связи с западным немцем, из-за чего они стали не выездными. Настолько мне помнится, моя воспитательница общалась только с матерью – если можно назвать общением поздравительные телеграммы в день рождения и открытки на Новый год.

Мама Ильза так замуж и не вышла, хотя предложения были. Она осталась верна первой любви до конца своих дней. Подозреваю, что одним из аргументов против брака послужил я – с непоколебимой уверенностью она считала меня своим сыном. К этому могу лишь добавить то, что и я так думал. И любил ее как родную мать.

Под чутким руководством мамы Ильзы я досконально выучил три языка – латышский, немецкий и английский. Впоследствии я не раз мысленно благодарил ее за эту инициативу – знание иностранных языков здорово мне пригодилось.

Впрочем, в благодарностях я начал рассыпаться по истечении многих лет. Когда мне приходилось корпеть над учебниками, в то время как сверстники гоняли в футбол, мои мысли были несколько иными. Однако железная воля мамы Ильзы в сочетании с необычайной добротой на корню пресекали попытки дать деру через окно. Я страдал, маялся, но все равно зубрил. Притом весьма упорно – чтобы быстрее покончить с дополнительными занятиями.

Благодаря невиданному в детдомовской среде прилежанию и весьма действенному стимулу в виде лишнего свободного часа на различные игры, я сильно развил в себе свойство быстрого чтения, а также способность все схватывать на лету. Эти качества мне здорово пригодились, когда я учился в суворовском училище. И не только… -… Иво, вы меня не слушаете? – Каролина смотрела на меня с укоризной.

– Извините, – пробормотал я смущенно. – Мысли разные в голову лезут…

– Надеюсь, ничего предосудительного? – спросила она не без лукавства.

– Надежды юношей питают. И некоторых девушек тоже. – Я снисходительно ухмыльнулся. – О чем может думать человек, сидящий у одра больного? Только о его скорейшем выздоровлении.

– Вот что я ненавижу в мужчинах, так это способности врать без зазрения совести. Притом по любому, даже ничтожному, поводу.

– Да, действительно, в этом мы здорово отличаемся от женщин, которые врут и без повода.

– Нет, вы просто невозможны!

– Не сердитесь. Больным нездоровые эмоции противопоказаны. – Я встал. – Разрешите откланяться. Мне пора.

Если честно, я никуда не торопился. Мало того – мне хотелось еще часок побыть в обществе Каролины. Что было вполне простительно – почти год я был лишен женского общества; если, конечно, не считать бабки Дарьи. Но я боялся, что наша милая болтовня может снова перейти в пикировку.

– Вы еще зайдете? – сменила Каролина гнев на милость.

– Обязательно.

– Когда?

– Как только грохну мамонта, так сразу и прибегу в вашу пещерку с куском мяса. Бальзам, кстати, вызывает повышенный аппетит, а мы с Зосимой уже давно не охотились, так что из запасов у меня только консервы.

А они, как вам, надеюсь, известно, больным не рекомендуются. Вот свежая дичь – это другое дело.

– Ну, а если серьезно?

– Думаю, к вечеру. Если, конечно, мне повезет.

– Иво, не оставляйте меня надолго одну, – жалобно попросила Каролина. – Иначе я с ума сойду.

– Это почему? – спросил я механически, хотя ответ мне был известен заранее.

– У моих хозяев словесный понос. Особенно этим отличается бабка. Она меня достала. Сядет возле кровати и трещит так, что уши закладывает. И никуда не денешься…

Она посмотрела на меня с надеждой. Ну, как же, сейчас растаю… Еще чего. Намек мне был понятен.

Каролина снова рвалась внедриться в мою холостяцкую обитель. Нет уж, дудки! Я сам себе не враг. Я дорожил не только свободой, но и собственной жизнью. Поди, знай, что на уме у этой мамзели…

Но я был доволен – план Зосимы под кодовым названием "Укрощение строптивой" работает вполне удовлетворительно. Неделя-другая жизни у Коськиных – и спесивая нахальная девица, по идее, должна превратиться в пушистого ласкового козленочка. Что и требовалось доказать.