На небе не было ни облачка. День обещался быть ясным и солнечным.

Мы шли большей частью не по самой дороге, а подле нее. Благо она лежала в неглубокой долине, дно которой представляло собой более-менее плоскую, прихотливо извивающуюся, ленту. Я решил, что выходить на открытое место, когда за нами погоня, – а в этом никто из моей команды не сомневался, – было чистым безумием.

Вдоль дороги высились деревья, но уже не вековые, а молодая поросль. Когда-то здесь производились лесозаготовки, о чем напоминали печальные почерневшие пни, усыпанные шляпками поганок.

Идти по редколесью было легко. Но теперь нашу группу возглавлял я. Нам пришлось отпустить Пал Палыча в свободный поиск, потому что, как заявил Зосима, к дороге дичь обычно приближается редко, а на ужин мы не имели ни крошки.

До обеда нас никто не беспокоил. Дорога была пустынной, небо казалось бездонным и чистым, а обмелевшая речушка, успокаивающе журчащая рядом с дорогой, рассыпала по прибрежным зарослям мириады алмазных блесток. Лишь один раз по дороге проехал целый кортеж из микроавтобусов, возглавляемый "джипом".

Мы шли споро, но осторожно. Сначала я всматривался и вслушивался при полной неподвижности своей команды, затем совершал стремительный бросок вперед, держась в тени деревьев, снова слушал знойную летнюю тишину, и только когда убеждался, что впереди все спокойно, давал отмашку Зосиме и Каролине.

Они в свою очередь тоже старались не шуметь и тщательно маскировались.

Весь превратившийся в комок нервов и слуховых окончаний, я несколько раз слышал гул легкомоторного самолета. Но он летал на достаточно большой высоте, и я успокоился.

К полудню мы покинули холмистый массив Кадьи. Выветрившийся песчаник, из которого в основном состояла возвышенность, уступил место черной, как уголь, земле. Она была пропитана водой словно губка.

Мы снова передвигались по болотистой местности, поросшей редколесьем.

Присоединившийся к нам Пал Палыч совсем замкнулся. Он был раздосадован, так как сумел подстрелить всего лишь двух рябчиков. Но на болоте было немало грибов, растущих на сухих местах и взгорках, и мы набили ими полные карманы.

И тем не менее, несмотря на царившую вокруг тишь и благодать, на душе у меня кошки скребли. Я был уверен, что нас так просто не отпустят.

Они вышли на наш след, когда меня начал доставать просто зверский голод. По этому признаку я определил, что сейчас третий час пополудни. Обычно в это время я обедал, и теперь желудок требовала своего, устраивая забастовки, сопровождающиеся спазмами.

Чтобы успокоить пищеварительную систему, мне пришлось есть лебеду. Правда, сначала я наткнулся на марь – растение, которой трудно отличить от лебеды. Я понял, что ошибся, только тогда, когда разжевал серовато-зеленый с мучнистым налетом лист. У него был запах тухлой селедки. Я едва не вырвал, хотя марь тоже съедобна.

Однако голод все-таки победил, и я уже согласен был на марь, но к тому времени мне попалась лебеда. По вкусу она напоминала шпинат.

Я жевал аппетитно, с хрустом, – как заяц капусту – и все равно друзья по несчастью отнеслись к моему начинанию довольно прохладно. И Каролина, и Зосима с вожделением поглядывали на рябчиков, которые нес Пал Палыч.

Но до ужина еще было очень далеко, и они принялись за грибы. Я только вздыхал, глядя на их изможденные лица. И предупреждал, чтобы сильно не увлекались, потому что грибы очень тяжелы для желудка, тем более – пустого.

Только Пал Палыч переносил испытание голодом с удивительным стоицизмом. Он словно закаменел. Его выдержке и выносливости можно было позавидовать. У меня все время теплилось подозрение, что он всетаки не в себе…

Сначала появился вертолет. Он летел очень тихо и вынырнул из-за верхушек деревьев так стремительно, что нам ничего иного не оставалось, как просто упасть на землю и притвориться болотными кочками.

Не знаю, заметили нас или нет, но проклятая стрекоза кружила над нами минут пять. А затем улетела в сторону Кадьи.

Я посмотрел ей вслед. Да, это была та самая машина, что пряталась под маскировочной сетью на плацу.

Импортная, скорее всего, французского производства. Мне уже приходилось видеть такие элегантные штуковины. Они стоили недешево.

– Туда! – указал я вглубь болот. – И побыстрее. Слушайте воздух и смотрите во все глаза. Бегом!

Мы помчались из последних сил, – чтобы убраться подальше от дороги. Никто не промолвил ни слова. Все давно научились подчиняться без лишних прений. Беда – хороший учитель и воспитатель.