– Филипп, дорогой мой, я лучше всех понимаю вас.

– Тогда… скажи все, как есть.

– Да о чем же тут говорить? Это первые роды… а они всегда трудны.

– Это ты уже говорила, Леонора. Ты сказала, что все хорошо. Но твои глаза говорят мне что-то другое.

– Нет, Ваше Высочество. Просто вы слишком тревожитесь и внушаете себе Бог весть что.

– Так ли? Леонора, она еще очень молода… и мы еще очень мало были вместе… Я строил планы на будущее… думал, что у нас впереди целая жизнь.

– Все так и есть, дорогой мой.

– Ты обращаешься со мной, как с ребенком. Так ты говорила, когда я был совсем маленький и ты по каждому поводу утешала меня.

– Не думайте о плохом, драгоценный мой.

– Леонора… не пытайся скрыть от меня правду. Ты ведь знаешь, я уже не ребенок.

– Вы так сильно любите ее? Он промолчал, и она добавила:

– Вы никогда не выдавали своих чувств.

Тогда он невесело рассмеялся, и этот смех Леоноре показался куда более душераздирающим, чем все его слова и тоска на лице.

Слезы брызнули у нее из глаз и, не в силах сдержать их, она выбежала из комнаты.

– Пошлите за докторами! – закричал Филипп. – Приведите ко мне докторов.

Они пришли, подобострастно поклонились.

– Что-то не так? – спросил он. – Что-то должно быть по-другому?

– Ваше Высочество, принцесса сейчас отдыхает. Роды были трудными, ей нужен отдых. Не беспокойтесь, дон Карлос, с принцессой все в порядке. Ваше Королевское Высочество напрасно…

– Я говорю о принцессе. Скажите мне правду.

Филипп удивился своему ровному голосу. Он подумал, что эти чересчур спокойные интонации выдают чувства, терзавшие его. Они остались стоять в тех же почтительных позах.

– Ваше Высочество, у принцессы естественный упадок сил.

Филипп выдохнул. Его мучали мрачные подозрения. Ему говорили то, что он желал слышать. Его отец говорил, что люди всегда будут так поступать с ним. Вот и сейчас – доктора хотели доставить ему удовольствие и скрывали правду. Но в чем заключалась эта правда?

Он боялся не сдержать чувств перед всеми этими людьми и достаточно владел собой, чтобы помнить о своем высоком положении.

И отпустил их.

Он сидел возле ее постели. В комнате больше никого не было – докторов и служанок он выставил за дверь. Прошло уже двое суток, а она все еще лежала – в странной, неподвижной позе.

Он опустился на колени и взял ее руку.

– Мария Мануэла, – позвал он. – Посмотрите на меня. Вы меня не узнаете?

Ее глаза открылись – такие удивительные, прекрасные, – но он понял, что она не видит его.

– Дорогая, – чуть слышно прошептал он, – ты должна поправиться. Я не могу терять тебя в такое время. Этого не должно случиться. Мария… Мария Мануэла, я люблю тебя. Неужели ты не знаешь? Раньше мне трудно было сказать об этом… В покоях нашей бабушки ты повернулась ко мне… потому что тебе было очень страшно. Тогда я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. В ту ночь… когда тебе снились кошмары… ты тоже повернулась ко мне. Ты обвила меня руками и прижалась ко мне… к твоему Филиппу, не к принцу, перед которым все лебезят и заискивают, а к супругу, который всем сердцем любит тебя. Я часто мечтал о нашем будущем счастье. Я думал, что мы с тобой будем жить в нашем собственном мире – тайном, недоступном для всех окружающих. Внешне я кажусь холодным и строгим. Я скрываю свои чувства. Дорогая, иначе я не могу – таким уж человеком меня сделали. Я должен стать таким же великим правителем, как мой отец. Но кроме того, я хочу быть счастливым. Только ты можешь принести мне настоящее счастье. Я сделаю так, что ты тоже полюбишь меня, Мария… Мария Мануэла. Я буду с тобой нежным и искренним. Ты должна жить, любимая. Ты должна выжить – хотя бы ради меня…

Он запнулся и посмотрел в ее бледное, осунувшееся лицо. Он почувствовал иронию этой ситуации. Только сейчас он смог выложить все, что было у него на душе, – только сейчас, когда она не могла услышать его. Она лежала неподвижно, но она не понимала, кем был этот юноша, с таким жаром признававшийся ей в любви. Его охватило отчаяние.

Но вот она заговорила, и он наклонился к ней, стараясь разобрать ее невнятный шепот.

– Я… хочу… пить. Пожалуйста… пожалуйста… принесите мне лимон.

Он позвал слуг.

– Лимон? Наконец-то! Принцесса просит принести лимон! Вбежала Леонора. Она бросилась ему на шею.

– Хвала всем святым! Она просит лимоны. Наши молитвы услышаны. Лимоны – это добрый знак.

Затем она высвободилась из его рук и стала отдавать нужные распоряжения. Ей подали чашу с лимонным соком, и она поднесла ее к губам Марии Мануэлы. Все это время она шептала молитвы, по ее щекам текли слезы.

Филипп ждал. Он рассказал супруге о своих чувствах к ней. Скоро он повторит эти слова, и на сей раз она их услышит.

Двор соболезновал ему. Бедная Мария Мануэла – умереть такой молодой! Она ведь только начинала жить. Ее смерть стала настоящей трагедией; принц потерял свое обычное спокойствие и самообладание.

Он не желал никого видеть. Он заперся в своих покоях и никого не впускал к себе. Он лежал на постели и молча смотрел в потолок.

Многие тревожились за его здоровье.

Леонора сказала: «Он поправится. Он слишком хорошо знает, что именно это от него сейчас требуется. Оставьте его ненадолго одного… ненадолго, чтобы он сумел справиться со своим горем. Пусть у него, по крайней мере, будет время, чтобы оплакать ее, – любой человек имеет право на это».